– Там, там, в бутылке, дай… – слабым голосом попросила она, указав в угол, где стояла тумбочка. Открыв скрипнувшую дверцу, я взял бутылку, где плескалась светло – коричневая жидкость, в которой плавали какие-то корешки, и протянул старухе.
– Налей, мне так не выпить, – она слегка поднялась на локте.
Её сожитель схватил со стола чашку, протер её краем рубахи и протянул мне.
Я налил почти половину чашки, пахнуло водкой. Старуха протянула руку и, стуча зубами о край чашки, выпила. Откинулась на подушку, и вдруг, схватив меня за руку, попросила:
– Не уходи, знаешь как мне страшно!
И тут во мне что-то произошло – ведьма, которую опасается половина села, сама боится!
Да и не ведьма это вовсе, а старая и, наверное, больная женщина. И не такая уж она старая, вон как цепко меня за руку схватила.
– Не осуждай меня! Да, я пью! А ты что бы делал? Она все время приходит и приходит… – ведьма бросила мою руку и рывком села на кровати.
– Придет и смотрит…. Смотрит, так своими синими глазищами и сверкает! Ни днем, ни ночью от неё покоя нет! Ходит и ходит! Смерти моей хочет! А вот и фиг ей! – старуха, так я продолжал называть её, сложила кукиш и ткнула им в пустоту угла.
– А ты не бойся, тебя она не тронет, ты-то ей ничего не сделал. Побудь со мной, я тебе денег дам, ты только немного посиди подле меня, я чуток, совсем маненько, посплю…. Вот как выпью, так и лучше сдеется, а так житья от них нет! Ни поспать, ни забыться…. Вон и огород забросила, поесть, чего изготовить не могу! Боренька ходит голодный, а ему нельзя: больной он…. Ты послушай меня, послушай, может, и легче мне станет! Это вроде как на исповеди: тебя священник выслушает.… А ты в церкву ходишь?
Я отрицательно помотал головой.
– А-а-а, комсомолец, значит? Это хорошо, это правильно, – зачастила старуха. – А я вот в бога верю! Хоть и нельзя мне…
В её разговоре было что-то странное. Не говорят так наши сельские женщины. Проще и короче говорят, по-деревенски. У ведьмы и слова были какие-то правильные, короткие и отрывистые, словно она подавала команды.
– Ты не смотри, что я такая лохматая да неприбранная! Я раньше знаешь как за собой следила! Даже сам Якубов, начальник отдела, меня хвалил! Ты, – говорит, – ты Анна – фигуристая женщина, всё при тебе! А ты думаешь нас, сотрудников ликвидационного отдела НКВД, любили? Да ни в жизть!
Она поправила подушку и села на кровать, свесив босые и слегка синюшные ноги.
– Вишь, даже отекать мои ноженьки от этой проклятущей пьянки стали! А какие были! Начальник нашего отдела, майор Никишкин, так мне и говорил, а…Ты ещё маленький, не поймешь… – частила она и тянулась к бутылке.
Я подал бутылку ей. Она сделала глоток прямо из горлышка, вытерла губы рукавом застиранного халата и резким движением поставила бутылку на пол рядом с кроватью.
– Вот с этого Никишкина, майора и началось всё! Ты знаешь, – она снова схватил меня за руку, – замуж – то я вышла по любви! Да, по любви. Муж мой, Коленька, военным был, я в то время девчонка сопливая, разве разбиралась в этих военных? Шинель, погоны как у всех, а он статный был да красивый! Сапоги как начистит да как пройдется по улице, все девки вслед обертаются! А служил он знаешь где? – она заговорщиски придвинулась ко мне. – В ведомстве Берии!!!
Имя комиссара внутренних дел в то время помнили хорошо, да и произносили ещё с оглядкой!
– Вот после свадьбы и устроил он меня в областное НКВДе, сначала в машбюро, ну, это разные бумажки выписывать, хотя секретность там была, будь здоров….
Полупьяная старуха слегка раскраснелась, поерзала на кровати, устраиваясь удобней, и, видимо, решив, что я подходящий собеседник, продолжила листать странички своей прошлой жизни.
– Вот там-то и заметил меня Никишкин, да он тогда ещё в капитанах хаживал, не то что мой Коленька майором был! Ой, и влюбился он в меня! Втюрился по самые уши! – ведьма даже зажмурилась от удовольствия, но тут же распахнула свои глаза и в них блеснула злоба.
– Сволочь он! Первая сволочь и паскудь, этот Никишкин! Она придвинулась ко мне и свистящим шепотом произнесла: – Это он на моего Коленьку донос настрочил! – откинулась к стенке и спокойным и даже громким голосом продолжила, – и бумаги какие-то с его стола украл, украл и спрятал! Вот муженька моего, Николая, и взяли… Ночью, пришли и взяли…, – на глазах у неё блеснули слёзы.