– Н – не, опосля выпустили, а как не выпустить? Никишкин, гадина, пришел ко мне и прямо говорит: «Ты, Анька, либо в постель со мной, либо твой муженёк в тюрьме сгниёт!» И бумаги показывает те, что пропали…. Вот тогда я и согрешила…, а второй раз совсем загубила свою душу, это когда согласилась перейти в ликвидационный отдел…, – она замолчала и пристально посмотрела на меня. Стало немного неуютно под её взглядом.
– Ты знаешь, чем занимаются в этом отделе? – она помолчала, словно что-то вспоминая. – Врагов советской власти всегда хватало…. Расстрельные списки утверждала тройка или трибунал, а приговор исполняли мы. Всё было просто, никто ничего и никому не объявлял, просто тебе вручали список этих врагов, ну тех, кого надо было шлёпнуть, вот ты и за день должен был это сделать. А как иначе – приказ! Да и платили за каждого немало, сначала двадцать пять рублей, а потом – пятнадцать. Ты представляешь, – оживилась она, – генерал Якубов сказал, что и пятнадцати с вас хватит! Попробовал бы он сам убить человека! Это только кажется, что легко… Ты его ведешь по коридору, курок заранее взведешь, они от щелчка пугаются, ведешь и там, где поворот, раз – и в затылок! Пуля у нагана тяжёлая, рану спереди разворотит огромную, смотреть тошно! Да я и не смотрела, чего глазеть? Сделала дело и дальше. Потом заключенные, не, не из расстрельных, эти делать ничего не станут, уголовники были…. Потом они все уберут, известкою польют пол, крови как не бывало, и ты нового ведешь…..
Так на два коридора и работали …. До двадцати выстрелов в день порой приходилось делать…
– Ты меня осуждаешь? Вижу, вижу…. А как бы ты поступил?! Когда выпустили моего Коленьку, пришел он весь побитый да разуверившийся в людях. На работу его обратно не взяли, вот он грузчиком и пробовал на рынке работать. Да где там! Все нутро у него было отбито. А я на шестом месяце, пузо вон уже и на нос лезет…. Денег в доме нет, что там я зарабатывала в машбюро? Конечно, Коленька догадался, что не его ребёнок, да и как не догадаться, он почти год провел в тюрьме, а я вот…
А тут пришел как-то рано, а у меня этот гад Никишин, штоб ему! Помрачнел только, вижу, желваки на скулах так и ходют, так и ходют! Ничего не сказал. Только, когда мы были на дне рождения у его сослуживца, ты видишь, не все сволочами были! Так там он так веселился, так веселился! «За тебя, говорит, моя любимая Аннушка!» – поднял стакан водки, выпил и вышел в коридор. И выстрел, хлопок такой, а у меня прямо сердце оборвалось, и в глазах темно стало. Очнулась, врачи возле суетятся, а Коленьку уже унесли…. Это он пистолет своего сослуживца углядел да и … – она потерла сухие глаза кулаками и всхлипнула. – Родилось дитя, да видно и впрямь бог есть, за мои грехи и разум у моего Бореньки отнял! Хотела я сына назвать Николаем, так нет! Никишин прямо зверем кинулся: назови Борисом, в честь деда, известный революционер был! Вот он то и перевел меня в расстрельную команду. И оклад почти вдвое, и за каждого по пятнадцать рублей…. Тогда-то и стала я пить водку. А сорвалась знаешь как? – она коротко хохотнула, и мне вдруг стало холодно в этот теплый майский день.
– Повела я по коридору священника, много их тогда расстреливали. Поп как поп, и ряса, и крест, не отнимали у них их тогда, что толку, они все равно их себе из дерева мастерили. Веду, значит, только наизготовку взяла, а он возьми и обернись!
«Ты, – говорит, – мне в лицо стреляй, хочу видеть глаза того, кто меня жизни лишает! Только знай: «какой мерой меряете, такой и вам отмеряно будет!» Старуха снова вцепилась мне в руку: – Это значит, что он мне смерть от пули пророчил! – отшвырнула мою руку и откинулась к стене.
– Приходил он ко мне, вот недавно и приходил, – буднично поведала она мне. – Ничего не сказал, только улыбнулся и пальцем так легонько вроде как пригрозил.… А может, перекрестить хотел? – в её голосе появилась надежда.
– Ушел, ушел поп и больше не появлялся, не то, что эта, ходит и ходит! Нет от неё покоя! – ведьма вжалась в стену, посмотрела в угол.
– Вишь, нет её! Это тебя она боится! Ты знаешь, мне год как оставалось да пенсиона, он у нас ранний, военный, так повела я по коридору девушку, да что там, почти девчонку. Наши чекисты расстарались и выманили из-за границы эту княжну. Там она популярная была, все против советской власти зубки свои точила. Вот ей наши чекисты и вырвали их! – старуха захохотала злобным смехом.
– А княжна эта такая вся стройненькая, будто фарфоровая статуэтка, и в белом вся. Наши не били её и, вообще, никак не трогали. Надеялись, что она примет советскую сторону и можно её будет показать журналистам. Ан, нет, с характером княжна попалась! Так и приговорили к расстрелу…. Веду я её за угол, а она возьми да обернись, да как раз на полпути. Я только к кобуре потянулась. Тут она как глянула на меня своими глазищами! А они у неё синие – синие! И говорит мне: «Стреляй, стреляй здесь! Я умру, но меня будут помнить! А тебя кто вспомнит? Да и жить ты как будешь? Совесть, она ведь проснется!» И такая вдруг меня злоба взяла! Понимаешь – злюсь на свою испоганенную жизнь и на эту княжонку, беленькую да чистенькую…. Не помню, как наган выхватила и выстрелила в неё, попала прямо в её синий глаз…. Упала она и смотрит, смотрит на меня своим целым глазом.… В злобе я ещё четыре раза в неё стрельнула. Зря только пули извела!