— Лилия Петровна умерла до обезглавливания — это факт. Она приняла недоработанный препарат Серафимова, а после скончалась от передозировки обычного снотворного. Но ее муж опасался побочных эффектов, так как не знал, подействует ли препарат в полной мере или только затормозит процесс перехода от состояния человека к состоянию восставшего. Он, наверное, не хотел, чтобы мать пошла на корм собственной дочери, вот и обезглавил ее. Чтобы наверняка. А сам принял решение пожертвовать собой ради Ирины, и она стала кваzи.
Ничего нового папа мне не рассказал. Это я знал и так, едва появившись в квартире Серафимовых. Значит, не доработано... Ах Ирочка! Ах интриганка! Так обвести меня вокруг пальца... Хотя... Если уже есть такой эффект, для многих эта отсрочка — уже счастье. Многие боятся кремации, так как боятся восстать в этот момент и сгореть заживо, пусть и не совсем в своем сознании. А это лекарство подарит людям надежду на спокойный уход.
***
Так как от поимки Ирины меня и Федьку отстранили, то мы были вынуждены заниматься бумажной работой в нашей «усадьбе».
— Чувствую себя чертовой Золушкой, — пожаловался Федька, раскладывая папки по полкам среди таких же бесконечных папок.
Я фыркнул в ладонь: сравнение меня повеселило. Уж на кого, а на принцессу из сказок Федька походил в последнюю очередь: высокий, выше меня, наверное, на голову, голубоглазый, светловолосый и конопатый. Скорее, Иванушка-дурачок. Хотя дурачком он никогда не был.
— Смейся, смейся, — мрачно сказал он. — Отчет закончил?
Ох, уж эти отчеты... Градус моего хорошего настроения сразу стал стремиться к нулю. Мне надлежало в письменном виде изложить суть нашего с Федькой вчерашнего фиаско. А с изложением у меня еще со школы плохо.
И главная проблема дня все еще маячила на горизонте: к семнадцати ноль-ноль я должен был быть возле «Солнечного Zатмения», но не буду, если не начну ничего предпринимать уже сейчас. Для начала стоило выяснить обстановку в отделе.
Я потянулся и многозначительно хрустнул суставами пальцев. Это был негласный сигнал для Федьки: надо незаметно свалить.
Он взглянул на меня с интересом и пожал плечами. Мы работали под камерами, поэтому своя система жестов была уже отработана до мелочей.
Подмигнув ему, я вышел в коридор. Там, на входе, сегодня дежурила Светочка — одуванчик отдела.
Я подошел к ней самой брутальной походкой, на какую только был способен. Внешностью я не обижен и прекрасно об этом знал.
— Привет, — бросил небрежно, — скучаешь?
Светочка встрепенулась с интересом: дежурить на входе — действительно можно со скуки помереть.
— Есть такое дело...
— А что ты дежуришь сегодня? — навскидку спросил я. Света была секретарем Главного и на дежурство могла отправиться только в одном случае.
— Анатолий Сергеевич уехал, — хлопая длиннющими ресницами, возвестила она.
— Ясно. Ну не скучай, — я помахал ей рукой. — Пойду работать, работы невпроворот, — пожаловался я.
Так я и думал! Теперь дело осталось за малым. Камеры у нас пишут не везде, и я, например, вполне мог быть в другом месте «усадьбы», но на рабочем месте. Надо только как-то выйти...
— Федька, прости, — сказал я с чувством, входя в кабинет, — но ты мне нужен.
Друг отложил одну из пыльных папок в сторону и внимательно посмотрел мне в глаза. После чего молча отправился следом.
Друзья и должны быть такими, и никак иначе: позвал друг — пошел без вопросов.
В коридоре я быстро сказал:
— В семнадцать ноль-ноль я должен быть у резервации «Солнечное Zатмение». Это наш контур.
Федор нахмурился:
— Не нравится мне все это. Что значит «должен»?
— Должен, Федь. Обещал. Это важно.
Федька не спорил. Он стоял, прикусив губу, и смотрел на меня с нескрываемой обидой.
— Я думал, мы друзья, Найд, — сказал он грустным голосом.
— Не начинай... — я поморщился.
— Мне казалось, что все трудности мы будем решать вместе, и никак иначе...
— Хорошо, — я слишком хорошо знал, что последует дальше по тексту, и потому прервал его мученическую тираду. — Но это опасно.
— Тем более, — Федька больше не шутил. Он вытянул вперед руку и схватил меня за горло, а хватка у него была железная просто.
— Не смей так со мной поступать, — угрожающе сказал он, ни капли не дурачась. — Не смей уходить на опасные дела, не сказав мне. Не смей думать, что ты умнее всех, Найд. И не смей оставлять меня одного. Потому что если я обнаружу твою тушку восставшей, то лично отпилю тебе голову. И это будет самым трагичным в моей жизни. Усек?
Он отпустил мою шею, и я скрючился, захрипев. Федька прав. Если ты к кому-то привязан, нельзя с ним так поступать и распоряжаться собственной жизнь. Тем более в нашем мире, когда в любой момент рискуешь обернуться восставшим чудовищем.
Я глубоко вздохнул, держась за стену.
— Урод... — из горла вырвался слабый сип.
— От урода слышу, — парировал он.
Я улыбнулся.
— Выйти как?
Федька вздохнул. Осмотрелся. Прищурился.
— Может, по-другому? — жалобно спросил я.
— Не-а, — басом сказал он, — пролезешь. И я. Наверное.
Если бы мне кто-нибудь когда-нибудь сказал, что я буду сбегать с работы, пролезая в маленькое окошечко мужского туалета, ни за что бы не поверил.
Но поверить пришлось. Я сидел на шее у Федьки и пытался понять: ногами мне в него лезть или все-таки головой.
— Давай уже, трюкач недоделанный, — натужно прохрипел Федька. — Шея затекла.
Решив, что ногами сподручнее, я начал опасный маневр. Пролезть получилось почти до конца. Но вот плечами я плотно застрял.
Федор толкал меня изо всех сил, встав ногами на унитаз.
Внезапно я ощутил, как кто-то деликатно подергал меня за штанину.
От страха и неожиданности я одним махом пролез и осел на газон под окнами туалета.
Оказалось, что таким пикантным образом мое внимание пыталась привлечь бабушка, прогуливающаяся со своей собачкой.
— Молодой человек, — сказала она надтреснутым голосом. — Молодой человек, вам помощь не нужна? А то я иду, смотрю — торчишь. Дай, думаю, спрошу, чего торчит. Может, восстал уже и лезет... А нет. Не восстал. Хулиганит.
— Не, бабушка, — я улыбнулся и встал на ноги. — Это мы тренируемся так. Охотиться. За нежитью. Вот как станет кто нежитью, — мой шепот стал угрожающе низким, — так сразу же — хлоп! — и поминай как звали.
Бабушка вся как-то подобралась и, высказав пару злых слов себе под нос, удалилась, не забыв подхватить свою мелкую собачонку.
— Федь, — позвал я. — Выходить будешь?
— Если ты с трудом пролез, то я и вовсе не смогу, — резонно заметил он. Ну да. Федька мало того что выше, так еще и пошире меня будет.
— Придумай что-нибудь через пять минут. Без меня уходить не смей, — сказал он.
Я только вздохнул: уходить без него я не собирался и с самого начала, но если бы я вывалил всю правду, куда и зачем мы идем, Федька включил бы «человека разумного» и никуда бы ни меня не пустил, ни сам не пошел.
Через пять минут мне пришлось писклявым голосом выманить на улицу Светку, и пока она озиралась в поисках настырного незнакомца, Федька выскользнул на улицу. Встретились мы за углом.
— Лови, — он кинул в меня рюкзак с амуницией, и я ему невольно поаплодировал — без мачете в резервации я бы чувствовал себя, мягко говоря, неспокойно.