Глава 7. Подвал, девушка и макароны
Я упрямо полез обратно, не желая бросать друга в беде. Но долезть до верха не успел: из люка показались Федькины ботинки, и вскоре он уже бодро скатился по лесенке ко мне вниз.
— Отвлек? — саркастично поинтересовался я, на самом деле испытывая огромное облегчение оттого, что Федька тут, рядом со мной.
— Слушай, Найд, — хрипло сказал он, — если меня убьют, ты не мешкай, ладно? Я не хочу...
Он не закончил. Я и так его понял. Почему-то, работая вместе уже не один год, мы никогда не обсуждали вопрос посмертного существования. Оказывается, Федька мыслил в точности как я. Никаких лазеек. Смерть есть смерть.
Я коротко кивнул, принимая к сведению его слова.
— Так хорошо, когда в отношениях друзей — идиллия, — из темноты послышались аплодисменты.
Мы с Федькой синхронно повернулись на голос, схватившись за кобуры, так как голос был вполне себе человеческий.
— Капитан Бедренец, отставить!
Под потолком зажглась неяркая лампочка, давая разглядеть собеседника. Однако в этом не было нужды, я и так узнал этот голос. Рука, повинуясь приказу, опустила пистолет. Но убирать я его не спешил.
— Анатолий Сергеевич, мы здесь... — начал Федька и умолк под тяжелым взглядом полковника смертных дел Крупняка.
— Я вижу, что вы здесь, — припечатал он. — И понять не могу, каким образом вы здесь оказались. Это секретная операция, и вам тут не место. Вы должны быть в Управлении, под присмотром. Вы допустили серьезное нарушение и сорвали важную операцию. Мне придется незамедлительно принять меры.
— И какие же? — мой палец вернулся на курок пистолета.
— Не бузи, капитан, — поморщился Крупняк. — Ты некрасиво себя ведешь. У меня численное превосходство. И все, что я хочу сейчас, — чтобы ты убрался подобру-поздорову.
— Да я бы с радостью, шеф, — пробормотал я, поглядывая на десяток мрачных парней в черном, державших на прицеле меня и Федора.
— Анатолий Сергеевич, — из темноты выступил толстяк, которого мы еще минут пятнадцать назад видели на площадке. — Нельзя подобру-поздорову. Не получится. Уж очень у вас капитан этот въедливый... Еще и друга в неприятности втянул. Ай-ай-ай.
— Избавьте меня от вашей... театральности, — шикнул на него Крупняк. — Нормальные, хорошие ребята. Других у меня в отделе нет.
— Эти хорошие ребята дорогого стоят, — потянул толстяк противным голосом.
Я решил, что, пожалуй, его ненавижу. И представил, как мачете отрезаю ему его пухлую руку. Или ногу. Или сразу две.
— Как знаете, — махнул рукой Крупняк. — Но его отец, — он ткнул в меня пальцем, — перевернет тут все в поисках сына.
— А вы сделайте так, чтобы не сразу перевернул. Аукцион пройдет вечером, а через неделю пусть переворачивает.
Анатолий Сергеевич вздохнул и отвел глаза. Никогда и подумать не мог, что мне будет настолько мерзко. До тошноты. Он помялся. Попробовал посмотреть на нас, но не смог.
— Обездвижить, — дал он команду охранникам, и те выстрелили в нас чем-то необычным. Я ощутил резкий укол в плечо и, покосившись влево, увидел торчащий плунжер от шприца. Ноги тут же стали ватными, в голову словно напустили тумана.
Я грузно осел на землю, но все еще воспринимал, что происходило вокруг. К примеру, четко и ясно слышал, как Крупняк с кем-то говорил по телефону:
— Светлана, да, это я. Добрый вечер. Оформи, пожалуйста, командировку на Бедренца и Серова. На сегодняшний вечер. И билеты купи. В Грецию. Нет, им не сообщай, я сам скажу. На пакеты документов поставь пометку «десять». Поняла? Не перепутай.
— А что... не на Мальдивы... — прошептал я непослушными губами.
— Мальдивы — давно уже кваzи-зона, Найд, — в его голосе слышалось искреннее сочувствие. Но с некоторых пор я перестал верить и в сочувствие, и в милосердие.
***
Пробуждение от ломоты во всем теле приятным точно не назовешь. Я завозился, устраиваясь поудобнее и оценивая степень нанесенного мне ущерба. Голова гудящая — одна штука, мышцы, которые болят во всех частях тела, — много. Скованные чем-то (похоже, что изолентой) запястья, и обмотанные скотчем ноги. Ничего себе, как меня боятся, оказывается. Еще и рот чем-то противным залепили.