Скрюченный в три погибели, я лежал на какой-то деревянной шконке в подвале, тускло освещенном лишь слабым светом из маленького окошка под потолком.
Рядом, у меня в ногах, сидела девчонка, которой, наверное, и двадцати не было. Она смотрела в одну точку, обняв руками колени; ее длинные светлые волосы, неопрятно раскиданные по плечам, свисали чуть ли не до самого пола. Она была босая и в странной белой сорочке, будто ночнушке. Словно ее выдернули из постели только что. Вот только белая сорочка уже была серой, а к ногам прилипла грязь. Если ее и вытащили из постели, то дня три назад точно.
Я активно замотал головой и замычал, призывая мне помочь: она-то не связана! Девушка продолжала изучать стену и делать вид, что меня тут нет. Ну что ж. Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому.
Я собрал волю в кулак и дернулся в ее сторону. Получилось удачно: я завалился прямо на нее. Спящая царевна охнула и встрепенулась. Оказавшись головой у нее на коленях, я снова требовательно замычал.
Словно очнувшись, она убрала со лба волосы и посмотрела мне в лицо. Глаза у нее были огромные и темно-серые, будто небо, готовое разразиться ливнем.
— М? — дернулся я еще раз.
На этот раз она не ступила и резко сдернула скотч с моих губ. Черт, а это больно! Мне показалось, что с меня живьем сдирают кожу, и я бешено заорал.
Девчонка вскочила, отчего моя голова больно стукнулась о скамью.
— Стой, придурочная, — ласково сказал я. — Куда пошла? Мы только начали.
Я поворочал головой, разминая шею. Посадить меня в один подвал с какой-то девчонкой — нет, ну не идиоты ли? Где мой Грей?
— Иди в ж***! — вдруг с чувством произнесла она довольно низким голосом. Если бы не обстоятельства, я бы даже назвал его приятным.
— А чего так грубо? — обиделся я.
— Сам виноват. Что тебе нужно? — жалобно спросила она и заревела.
Вот только плачущих баб мне тут не хватало.
— Слушай, белоснежка, — обратился я к ней. — Нам надо поладить, если хотим отсюда выйти. Я человек при исполнении, между прочим. Может, и сумел бы помочь.
— Исполнении чего? — в ее голосе послышалась насмешка.
— Обязанностей по смертным делам, — буркнул я. — Может, развяжешь уже, а?
***
Ее звали Мария. Похищение произошло недели две назад, когда она возвращалась от бабушки домой. Бабушка, хвала небесам, была все еще жива и восставать не собиралась. Мария в бодром расположении духа села на обычную городскую маршрутку и по знакомой дороге поехала домой. Однако что-то пошло не так.
Когда в маршрутке их осталось всего трое человек при подъезде к конечной, водитель куда-то вышел. Его не было минут десять, и Маша уже собралась идти домой пешком — благо идти оставалось не так долго, как вдруг ворвались люди в черном, с закрытыми тряпками лицами, схватили ее и двоих мужчин, также ехавших в маршрутке, связали их и накинули на головы мешки. Дальше были какие-то гаражи, подвалы, скудная еда, туалет по расписанию. Их постоянно перевозили с места на место. Последний переезд был вчера. Машу привезли также в мешке, бросили на бетонный пол, а потом она оказалась здесь. Пленникам все время что-то вкалывали, и они не проявляли особой активности.
Рассказом Марии я был ошарашен и оглушен. Это все творилось у меня под носом. Вот тебе и «страж смерти», как прозвали нас в народе. Вот тебе и оперативник смертных дел...
И все происходило ведь на моем контуре. На моей границе.
Маша не могла вспомнить точных дат, но с моей помощью мы восстановили цепочку основных событий. Получалось, что все махинации с перевозом людей производились не в мое дежурство. Из этого следовало только одно — крыса среди наших.
— Где мы? — осторожно спросил я, потому что на любой вопрос Маша реагировала неоднозначно. То начинала плакать, то заходилась истерическим смехом.
— Я не знаю...
Действительно, идиотский вопрос, Найд! Откуда ей знать.
Через пару часов железная дверь лязгнула, и в приоткрытое окошко просунули еду. Две пластиковые тарелки с пахнущими прогорклым маслом макаронами.
Я вздрогнул. Лучше сдохнуть, чем такое есть. Маша же считала иначе. Она схватила свою тарелку и, проворно забравшись с ногами на нашу единственную в камере скамью, принялась уплетать макароны, загребая прямо руками.
Я только покачал головой. Как быстро мы теряем человеческий облик и вообще все то, что зовется умным словом «интеллигентность»? У Маши тонкие черты лица, красивые отточенные движения, она явно росла в хорошей семье и была прекрасно воспитана. Но две недели плена — и от хороших манер остается только воспоминание. Все затмевает основной человеческий инстинкт — выжить любой ценой.
— Зря не ешь, — сказала Маша, с тоской покосившись на мою тарелку. Но тут воспитание взяло верх — попросить она не решилась. — Кормят здесь два раза в день, и следующая еда нескоро, — пояснила она.
Я кивнул и подумал, что чувство голода — меньшее, что меня сейчас беспокоит.
— Я не буду есть твою еду, — твердо сказала она. — Ты сам поймешь.
— Ты думаешь, мы тут надолго? — вопрос получился грустным.
— Не знаю, — Маша снова уставилась в одну точку. — Я хочу жить, — сказала она.
— А как же кваzи-существование и все такое? — спросил я, усаживаясь рядом: главное сейчас — не дать ей снова впасть в ступор.
— Я не хочу... — она замялась. — Не хочу пожирать кого-то, чтобы возвыситься, понимаешь?
— Ты ничего потом не вспомнишь.
— Все равно. Это противоестественно.
Я был с ней полностью согласен. Походив по камере еще несколько часов, понял: не сбежать. Но сдаваться просто так — не в моем стиле.
В голове вертелась упрямая мысль, что и мне, и Маше, и неизвестно где сейчас находящемуся Федьке осталось совсем недолго. А значит, надо действовать и искать выход.
Он всегда есть.