Постоянно он работал в МТС, но его часто посылали в колхозы чинить сельскохозяйственный инвентарь; и там, где он останавливался и где слышался, веселый стук и звон его инструментов, самый воздух, говорят, делался праздничным. Он почти никогда не брал денег за свои услуги и довольствовался скромным угощением. Звали его Байрамом, несущим счастье. В Большом ауле он построил нарядный домик для своей дочери Суры и самого любимого им существа на свете — косоглазенькой, конопатенькой внучки Шумы, но сам в этом домике почти не жил и все свое имущество носил у себя за спиною, в зеленом сундучке. С сундучком он никогда не расставался. В нем были его инструменты. А что еще было, не знал никто, и каждый догадывался как хотел.
Запомнился мне первый день нашего знакомства. Мы сидели с Сауром на траве под акацией и смотрели на тонкие, коричневые от загара пальцы Байрама. В них он держал кусочек листового железа, рыжего от ржавчины и такого скучного, какой делается от старости всякая жестянка. Байрам наморщил лоб:
— Что такое? Заплата на дырявую крышу или светильник? Посмотрим.
И на наших глазах он из жестянки сделал изящный фонарик. Держа его на вытянутой ладони, он поднял вверх брови-козырьки, будто ему самому было удивительно это превращение, и сказал:
— А был мусор. Молодец, Байрам! Живи много лет!
Перед уходом мы с Сауром пошептались, и я, смущаясь, спросил Байрама, правду ли говорят люди, что он знает путь к голубой скале и что в сундучке у него есть маленький кусочек голубого камня.
Лучи его морщинок точно засияли — такое удовольствие разлилось по его лицу. Но он не ответил, а только похлопал меня по плечу и сказал:
— Приходи завтра. Люблю молодых.
Мы строим прекрасный «город»
… Конечно, мы пришли. Пришли, как только кончились уроки в школе. На этот раз мы застали у Байрама десятка три малышей из детского сада. Тут же была их молодая ясноглазая воспитательница. Малыши держались за руки и живой цепочкой окружали акацию, под которой сидел Байрам. Воспитательница поминутно оборачивалась к ребятам с призывом «Тише!» и говорила Байраму:
— Пожалуйста, что-нибудь праздничное, веселое… Ну, вы сами знаете. Мы будем так благодарны вам, Байрам… — Она запнулась — наверно, сочла неудобным назвать пожилого человека только по имени — и наугад добавила: — Иванович…
Байрам снял свою белую войлочную шляпу и, как перед собранием, сказал:
— Граждане-человечки! Как можно не сделать! Сделает Байрам. Говорите: дворец? сад? город?
— Город!.. Сад!.. Город!.. Город!.. Город!.. — старались перекричать друг друга малыши.
Байрам, склонив набок голову, внимательно слушал. Наконец все умолкли, и в тишине какой-то четырехлетний толстяк басом сказал:
— Класивый.
— Красивый город, — наклонил в знак согласия Байрам голову. — Хорошо.
Дети ушли, а Байрам сел на чурбан, прислонился спиной к дереву и закрыл глаза. Мы с Сауром переглянулись и тихонько пошли к калитке. Не открывая глаз, Байрам сказал:
— Зачем уходить? Будем строить вместе.
Мы так растерялись, что сначала ничего не ответили и только молча переминались с ноги на ногу. Потом Саур недоуменно сказал:
— Мы согласны. Только зачем тебе такие дураки? Мы ничего не умеем.
Байрам молчал. Его мохнатые брови шевелились. Он думал, молчали и мы. Наконец он открыл глаза и строго сказал:
— Пусть думает и молодой ум. Говорите, что будем строить в городе?
Мы живо вспомнили рассказ Этери о Тбилиси и наперебой стали предлагать:
— Фуникулер!
— Мосты через реку!
— Мраморный дворец!
— Зоопарк!
Через час проект был готов, и мы могли спорить на что угодно, что наш город будет самым красивым, нарядным и радостным из всех городов на свете.
Но не было материала. Мы отправились с Сауром в детский сад и потребовали созыва общего собрания. Когда все сто двадцать малышей уселись на свои стульчики, Саур замахал руками и заорал, вытаращив глаза:
— Граждане-человечки! Давай тащи склянки, обрезки, жестянки, ну?