Мартина она нагуляла по случаю, а родила его и вовсе без всякого желания.
Старый Пагач обманул ожидания жены и насчет одиноких ночей. Чуть ли не сразу после свадьбы все заботы его о семье — жене и детях — ограничились лишь желанием хорошо поесть, заготовить сливы для сливовицы да увильнуть от любого дела. Энергичная жена работать-то его заставляла, а вот исполнять некие обязанности, пребывая в законном браке и защищенная тем самым от пересудов, не принуждала. Вскорости протоптала она дорожку к старой сушильне бойкого вдовца Малины, чьи ухаживания до замужества упорно отвергала из-за четверых детей. В жаркой сушильне мамаша Пагачова и вознаграждала себя за безрадостную супружескую долю, за каторжный труд.
Оказавшись снова в тягости, она постаралась всеми известными ей способами избавиться от нового бремени. Во-первых, ни к чему был еще один ребенок, еще один рот на кусок Юлинека, а во-вторых, как объяснить появление этого ребенка мужу, который давно уж к таким делам потерял всякий вкус. Однако потомство бойкого вдовца проявило невиданную жизнеспособность, и в положенное время живот у мамаши Пагачовой так увеличился в объеме, что о дальнейших попытках искоренить младенца нечего было и думать. Мамаша Пагачова стиснула зубы и приняла очередной удар судьбы. При таких-то обстоятельствах и явился на свет младший Мартин. В довершение беды, чем старше становился, тем больше походил на своего отца — такой же любопытный непоседа, с беличьей мордочкой. Младшего Мартина рано начали допекать злобный сводный братик Юлинек и скверные настроения матери, которая, получив суровый урок, навсегда отказалась от любовных утех в сушильне.
Старый Пагач и вовсе не интересовался мальчиком. Если он не валялся, одурманенный самогоном, где-нибудь возле амбара, то слонялся по дому, стуча протезом и справляя какую-нибудь работу, побуждаемый бедностью и бранью жены. О чуде появления на свет Мартина он не задумывался. Когда-то, еще перед первой мировой, работая со своей лошадью на лесоразработках, он, как и всякий юноша, мечтал о лучшем будущем, которое непременно наступит, думал он и о семье, о продолжении рода. Но война, бессмысленная кровавая бойня, оставила на его бедном рассудке неизгладимый след. Он частенько вспоминал про конопляную веревку, что валялась в хлеву и напоминала свившуюся кольцом змею. Уже не раз он завязывал петлю и глазами, смотрящими словно из мутных омутов вечных слез, подыскивал удобную балку. Но в последнюю минуту ему всякий раз становилось страшно. Тогда старый Пагач доставал из-за пазухи заветную фляжку и напивался до желанного забвения: мгновения просветления становились все реже.
Тем временем маленький Мартин вырос из платьиц, которые донашивал после сестренки Милки. К своему законному отцу он относился равнодушно, как и тот к нему. А к грубой и властной матери со временем в нем укоренилась неприязнь. А уж единоутробного братца Юлинека, жестокого и коварного любимчика, оберегаемого матерью, он просто возненавидел. Добрые чувства Мартин испытывал лишь к сестре Милке и любил ее — она одна пыталась защитить его от матери и Юлинека.
Как-то раз, из грубой материнской ругани поняв, что сестра ждет ребенка, он выбежал на луг и в отчаянии бичом посшибал все полевые цветы. Потом уселся на меже и громко разревелся. Вдоволь наплакавшись, Мартин достал из кармана горстку коричневатых окурков и свернул сигарету. От курева у него закружилась голова, но перехватывающий дыхание табачный дым вернул ему душевное равновесие.
С рождения Йожинека любовь Мартина к сестре немного охладела, зато он перенес ее на ребенка. Йожинек занял в доме его место — самого маленького и слабого. Мартин чувствовал себя обязанным оберегать малыша от своей матери, бабки Йожинека, которая с возрастом, изнуренная нуждой военных лет, становилась все более скупой. Она скупо отмеряла малышу каждый глоток козьего молока, хотя драгоценнейший объект ее забот, уже двадцатисемилетний Юлинек находился в рейхе и писал матери письма, которые оканчивал словами «хайль Гитлер».
Мартин выследил, где несутся куры. Воровал яйца, тайком доил на пастбище корову и коз, отдавая свою добычу Милке для Йожинека. Поэтому, несмотря на неприязнь бабки, маленький Йожинек рос здоровым ребенком.
Йожинек, мелкие кражи и случайные заработки да чтение приключенческих романов — таков был круг занятий Мартина до той поры, пока оккупационная администрация не закрыла жаловскую районную библиотеку. Мартин уже давно стал ее постоянным читателем. Похожие одно на другое, без конца повторяющиеся приключения ковбоев в дешевых тоненьких книжонках быстро перестали интересовать смышленого мальчика. Наконец, хотя далеко не сразу, он добрался до романов Зане Грея и Джека Лондона. Когда же библиотеку закрыли, а на дверях по-чешски и по-немецки он прочел объявление, подтверждающее сей акт, мальчик пустился фантазировать, тем более, что фантазия его питалась молвой о таинственных делах героических людей, скрывающихся в окрестных лесах. Он стал жадно прислушиваться к разговорам, с мальчишеской честностью разделять добро и зло в реальном, опаленном войной мире. Конечно же, в его раздумьях преобладала жажда приключений. Мартин, еще совсем не зная себя, не имел случая испытать, на что способен он сам. С оккупантами он встречался довольно редко, живя на отшибе, и поэтому все мировое зло он приписал прежде всего своему единоутробному братцу Юлеку, которого научился ненавидеть с ранних лет. В своей детской ненависти Мартин больше всего желал Юлеку погибнуть в рейхе во время бомбежки: мамаша Пагачова не скрывала своих переживаний и часто говорила про бомбежки, когда от Юлека долго не было писем. Будущее показало, что мнение Мартина насчет брата было весьма близко к истине.