И только благодаря тому, что рассказы о тех временах постоянно повторялись, я знаю о своем дяде Ондржее хотя бы эту малость.
Ондржей был самым старшим из босоногой ватаги моего деда, и о его юности ничего необычного сказать нельзя, кроме того, что еще мальчишкой он отличался зверским аппетитом. Для шахтерского сына в этом не было бы ничего сверхъестественного, если б Ондржей, как о нем сообщали позже ярмарочные афиши, уже в «нежном возрасте пятнадцати весен» не обладал исключительной физической силой.
Это пристрастие Ондржея к еде навело моего деда на мысль, что четырнадцатилетнему Ондржею ни к чему быть шахтером. Такая профессия в данных социальных условиях, при бездонном желудке, обрекла бы его на голодную смерть.
Дед определил мальчика учеником к пекарю, исходя из самого простого расчета, что здоровый парень играючи овладеет трудным ремеслом, да еще при этом наестся досыта.
Ондржею, однако, профессия пекаря, при всем бесспорном уважении к ней, не слишком пришлась по душе, чему в значительной степени способствовала брюзгливость шефа и необходимость нянчить его сопливых отпрысков. В те времена это входило в обязанности подмастерья так же, как и работа по ночам. Ондржей хронически не высыпался. Единственное, что удерживало юного Ондржея более года в городе, — это косматенькая гуцульская лошадка, приблудившаяся откуда-то из Прикарпатской Руси, на которой он развозил изделия своего хозяина.
И суленая сытость тоже была не бог весть какая. С самого начала Ондржею удавалось наедаться до отвала опекишами — неподошедшими или подгоревшими изделиями из хозяйской пекарни. Но пекарь быстро заметил, что бездонная утроба ученика отрицательно влияет на результаты откорма поросят. И он разделил дневную продукцию брака на две неравные части.
Бо́льшая часть отводилась поросятам.
Дом был старый, кишел тараканами и крысами, хозяин поднимал Ондржея стуком по железной трубе, проходящей через стену его спальни в каморку Ондржея при пекарне. Будил с безжалостным постоянством в час ночи, ставить тесто. Ондржей мотался вокруг квашни, опьяненный теплом, сном и кислым запахом опары, мечтая о том, что никогда не станет пекарем, а будет знаменитым борцом.
Конец пекарской карьере Ондржея положил сам хозяин. Однажды, когда Ондржей по приказу трубы не сумел вовремя проснуться и выбраться из-под белого от муки тряпья, хозяин вытянул сонного мальчишку дубовой палкой.
От столь грубой побудки Ондржей моментально проснулся, вскочил на ноги и врезал хозяину по физии с такой силой, что тот рухнул на пол как подкошенный. Ондржей так разукрасил ему фото, что в тот памятный день жители шахтерского поселка тщетно ждали утренних булочек и того самого фирменного хлеба, который сам пекарь рекламировал следующим образом: «Гароузков хлеб — вкусен-ароматен, каждому приятен».
Поздновато, пожалуй, — когда ему было уже около шестнадцати — Ондржей пошел учеником к кузнецу на Болденку.
Это уже был, как говорится, совсем другой коленкор. Рабочее братство суровых парней, поощрявших мальчишку к борцовским подвигам и гордившихся им, подходило тому намного больше. Да и ремесло, требующее смекалки, физической силы и сноровки, пришлось ему по душе. Кончилась изнуряющая ночная работа.
Однако и здесь заработки были не ахти какими, и он так и не мог утолить вечного голода. Ондржей, будущий кузнец и знаменитый атлет, решил эту проблему, столковавшись с неким цирковым сезонником, который зимой таскал с болденского отвала куски угля на продажу. Он был тертый калач и, пощупав у Ондржея бицепсы, засомневался, действительно ли парню шестнадцать. Тем не менее сделал вывод, весьма лестный для Ондржея:
— Ты прославишься, — сказал он смущенному претенденту на цирковую славу.
По весне этот «деятель» возобновил свое знакомство с бродячим цирковым и ярмарочным людом и продемонстрировал кое-кому из хозяев аттракционов свою находку.
Вот так случилось, что имя юного Ондржея появилось на ярмарочных и балаганных, намалеванных от руки афишах, изобилующих восторгами:
ЧУДО-РЕБЕНОК С ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО РАЗВИТОЙ МУСКУЛАТУРОЙ!
Дело в том, что владельцы балаганов, нимало не заботясь об истине, беззастенчиво утверждали на некоторых афишах, будто Ондржею семь лет.