В воскресенье был День шахтера, и высокое сентябрьское небо, каким иногда уходящее лето одаривает нас, было великолепно.
Мы бродили по битком набитому стадиону, и она разрешала держать ее за руку, тонкую и сильную. Только для нас играли шахтерские духовые оркестры, только для нас. Мы смеялись над остротами конферансье и неотразимыми выходками пана Ярского.
Рядом с нами сидели две пятнадцатилетние девчушки и, мечтательно вздыхая, ожидали появления длинноволосого кумира, имя которого стояло на афише одним из первых. Программа близилась к завершению, солнце — к закату, и последний конферансье откланялся, но популярный бард так и не появился. Толпа стала расходиться. Ветер заигрывал с бумагой, а из близлежащего леса, то и дело пошатываясь, выбирался какой-нибудь подгулявший шахтер, отметивший свой праздник значительным количеством пива.
Но две девочки не трогались с места, видимо надеясь на чудо.
— Может, он ногу сломал, — сказал я им, чтобы как-то развеселить.
— Ага, — съехидничала та, что покрасивей. — А может, чего-нибудь объелся!
А нам с Элишкой было безразлично, явился или не явился этот кудрявый девичий идол.
Еще до рождества мы поженились.
Я получил от работы кооперативную квартиру. Из постоянного фонда. Это значит, что я вношу десять процентов от общей суммы, точнее, часть пая, около двух тысяч, и подписываю обязательство проработать на шахте десять лет. Я уже отбыл военную службу, и отработать десять лет было мне нипочем. Шахта кормила не одно поколение моего роду-племени, и я сросся с ней душой и телом. О другой работе, может и полегче, я не помышлял.
Пока я ждал собственную квартиру, мы с Элишкой жили у моих родителей. Мой отец — он уже вышел на пенсию — Элишку полюбил сразу. По своему шахтерскому обычаю он каждому давал прозвище и ее окрестил Королевой Элишкой. Отец любил ее нежной отцовской любовью пожилого, умиротворенного человека, видимо вознаграждая себя за двух моих замужних сестер, которые редко наведывались домой. Мой отец всегда был «девчачьим папой».
Возможно, он любил Элишку еще и потому, что в свое время она помогла ему избавиться от хронического горняцкого недуга. По ее доброжелательному, хотя и не терпящему возражений, приказу он стал меньше курить. Маме этого никогда не удавалось добиться.
Вскоре после рождества Королева Элишка сообщила мне, что она в положении. Gravidita, как говорят медики.
Отец воспрянул духом, будто в жилы ему влили свежей крови. Дома будет внучонок! Постоянно, каждый день, а не на время, в гостях! Это было исполнением его тайной мечты. Зимой он не мог заниматься своим садиком вблизи болденской железнодорожной ветки. Телевизор, кроме передачи «В мире» и концертов духового оркестра, его не интересовал. «Шахтерскую балладу», которую отец когда-то купил под впечатлением встречи с писательницей Марией Майеровой, он давно уже знал наизусть, а вообще-то книги его не слишком занимали. Кроме того, у него ослабло зрение. В тесной городской квартире он не находил себе места. Слонялся из угла в угол, мешая маме, толкался у плиты и каждую минуту хватался щепать лучину на растопку.
И вдруг у него появились другие интересы. Он присматривал за Королевой Элишкой, прикидывая, насколько увеличился в объеме ее живот. На шахтерский манер отпускал соленые шуточки, обмерял ее складным шахтерским метром.
Пока Элишка был в роддоме, меня обуревала сильнейшая любовь к ней. Она была здорова и спокойна, но я, вопреки этому, терзался страшными видениями тяжелых родов, непредвиденных осложнений и мертвого плода. Я от корки до корки, включая выходные издательские данные, изучил толстую публикацию «Наш ребенок» и по сей день помню, что в книге 414 страниц, на обложке — рисунок Пабло Пикассо, ответственный редактор — Дана Каливодова. А Элишка-младшая, между прочим, уже без пяти минут барышня.
Успокоительные сентенции доктора пани Климовой-Фюгнеровой меня несколько угомонили. Но, несмотря на это, я все-таки приставал к персоналу больницы, названивая им по телефону отовсюду, откуда только можно: из шахты и даже с электростанции…
Узнав о благополучном разрешении от бремени, я сразу стал домогаться права проведать роженицу. В лихорадочной спешке купил пять кило апельсинов и огромный букет. Но даже Королева Элишка, которая и в акушерском отделении была своя, никакими привилегиями не пользовалась. Сестричка, чопорная не менее, чем когда-то сама Элишка, милостиво приняла кучу апельсинов и цветы, пообещав, что позовет роженицу к стеклу, когда та будет в состоянии подойти. Но не сейчас, а только завтра.
Назавтра вместе с остальными приговоренными я стоял у враждебно матовой стеклянной переборки родильного отделения и ждал Элишку, мать моего ребенка. Я увидал лишь ее силуэт. Она стала вдруг тоненькой, но казалась умиротворенной. Лишь походка у нее изменилась, стала быстрой, нетерпеливой. Элишка подсунула под запертую дверь записочку: