В те сложные времена, в конце шестидесятых годов, никто им не интересовался.
Как-то раз мы с Королевой Элишкой столкнулись с Иркой Бернатом в загородном ресторане «На выровне». Неудивительно, что даже моя приметливая жена не узнала в нем того изысканного джентльмена, которого потчевала за своим столом вырезкой под винным соусом.
С той поры я Ирку Берната больше никогда не встречал. Вполне вероятно, что его вымыли, постригли и побрили на государственный счет. И что цели своей: ничего не делая, жить на широкую ногу — он так и не достиг.
НУЖНО ЛИ ВОЗВРАЩАТЬСЯ?
— Вашек!
Ответа нет.
— Вашек!!
Тишина.
В последнее время этот ублюдок все чаще куда-то прячется, не помогает никакая порка. И пламя упорного молчаливого сопротивления под ударами кнута скорее возгорается, нежели утихает.
Мужик тяжело вздохнул, тяжким вздохом покорного, многострадального христианина, и направился к сараю. Возле хлева, усомнившись, приостановился. Там на стенке из красных кирпичей, заиндевевших от дыхания животных, висели два бича. Молодые березки для кнутовищ мужик долго приглядывал во время воскресных прогулок, когда обходил свое небольшое хозяйство. Он выискивал среди благородных стволиков самый подходящий, светло-коричневый и упругий, без сучков. Наметанным глазом он уже издали определял нужную березку и в нетерпении продирался через малинник. Он чувствовал себя обиженным, если оказывалось, что стволик неровный, на расстоянии он попросту не разглядел его. Зато, когда наконец попадалась подходящая, именно такая, какую он искал, мужик, покраснев от волнения, ходил вокруг нее, испытующе обследовал, прикидывал так и эдак и, несколько раз тряхнув, смотрел, как ведет себя самая верхушка. Потом торжественно сгибал деревце, осторожно прижимая стволик к земле, и доставал из кармана короткого кожушка огромный складной нож. Тонкая кора березки без сопротивления лопалась, рассеченная сильным ударом, и открывала белую плоть ядреного и терпко духовитого дерева. Осторожно, чтобы не испортить стволик, мужик обстругивал тонкие ветки. Теперь березка была уже кнутовищем. Мужик раз-другой полосовал воздух, проверяя упругость и силу удара и прикидывая, что будет, когда сыромятный кожаный ремень на конце кнутовища обременит его и уравновесит. Громко ли будет щелкать бич, когда он погонит своих волов по деревне?.. И волам тоже, думал крестьянин, наверное, нравится щелканье бича. Мужик своих волов никогда не бьет. Они тащат телегу, груженную тяжелым слежавшимся навозом, шагают ритмично, равномерно перенося с боку на бок тяжесть тела. Их копыта шлепают подорожной пыли мягко и успокаивающе.
На этот раз оба бича висят на своем месте, на кирпичной стенке хлева, среди деревянных ярм. Мужик, правда, чувствует знакомый прилив ярости, чем-то напоминающий сладострастье, он, почти против воли, получает наслаждение, избивая мальчишку, хотя в этом никогда или почти никогда себе не признается. И если все-таки думает такое, то пытается объяснить экзекуции, совершаемые над этим чужим пащенком, своим благородным стремлением сделать из этого ублюдка человека. На самом же деле судьба мальчишки, которого он привез как-то осенним днем в свой дом из сиротского приюта, ему безразлична. Ему все равно, закончит ли мальчишка свой век в тюрьме или помрет от воспаления легких. Впрочем, по душе ему скорее первое. Была война, самая жестокая и самая продолжительная, какую когда-либо знал мир. Судьба четырнадцатилетнего паренька из приюта никого не занимала.
Мужик сам не ведал, не мог объяснить, почему взял мальчишку. Не знал также, за что возненавидел его. Подобные рассуждения выходили за рамки его понимания. Мальчишка был здесь, как были здесь коровы и, волы, двор, сад, поле — и жена, чье бесплодное лоно он тысячу раз проклял.
Он жил здесь, как жила и старая собака, которой уже было разрешено лежать под столом, и мужик вовсе не собирался избавляться от мальчишки. Он мог бы давно сдать его обратно в приют, оголец был ему, в общем-то, не нужен. С работой они с женой и старым батраком Яном управлялись сами. Но мужик привык к тому, что тот здесь, привык к его безрадостному существованию, привык к тому, что жена хоть и не часто, но давала мальчишке поесть, и к тому, что он обретается тут как некий злой дух. Иногда мужик начинал бояться, что мальчишка сожжет дом или отравит коров. Таким упрямым и страстно ненавидящим взглядом смотрел тот на мужика, своего мучителя, во время очередной порки. Мужик видел в этом взгляде извечную ненависть бродяг, голодранцев и цыган, которых так неумолимо влекло чужое имущество; сами они его не имели и заводить не хотели. Возможно, с такой же страстью, как ненавидел чужого мальчишку, он любил бы родного сына. Кровь от крови. Наследника его земли, дома и скотины. Но об этом крестьянин старался не думать, все равно это ни к чему не приведет. Поздно! Легче взять в руки бич.