Этот шизик явился в период затишья между налетом полдневных обжор и временем ужина, когда посетителей почти нет. Миссис Биалоски была на месте, и мне не понравилось то, с каким видом она его слушала: подумалось даже, что у нее возникли те же мысли, что и у меня. А может, она просто подумала о полнолунии. Но о фазах луны шизик даже не упомянул. Наверно, он сам – не оборотень.
– Ладно, хоть какое-то развлечение среди этой скуки, – сказал Мэл, обращаясь ко мне. – Здесь его номер не удался, шел бы в цирк зрителям мозги пудрить. На следующий раз приглашу жонглеров.
Я улыбнулась, потому что он этого ждал, но обратила внимание, что он потирает одну из своих татуировок: песочные часы, на них даже видно, как сыплется песок. Это заговор против опозданий. Ведь он тоже слушал речь шизика…
Я ничего не видела сквозь тени на лице Мэла. Они почти не мерцали, зато красная кайма была особенно яркой. Я не могла заглянуть за эти блики, а может быть – не хотела. Но если не хотела, то что я боялась там увидеть?
К десяти часам я устала, мне хотелось пойти домой и завалиться в кровать. Мне еще много надо было наспать, чтобы компенсировать все бессонные ночи. Но меньше всего мне хотелось сейчас смыться от ООД, оказавшись, таким образом, в еще более тугом переплете, и когда на кухню пришла Киоко и сказала, что Пат ждет меня на улице, я не рванула к задней двери, хотя и не давала обещания этого не делать. Можно было слепить еще несколько булочек с корицей, но я бросила фартук в стирку, наскоро почистилась и пошла навстречу своей судьбе.
У двери я ненадолго задержалась. Несколько дней назад я натянула над притолокой веревочку, чтобы прицепить часть маминых оберегов. Притолока была узкая, и они свисали, едва не задевая за головы проходящих. Мама ничего на это не сказала, но мы вообще не упоминали в разговорах о том, что она заходит в пекарню в мое отсутствие – при мне-то она редко переступает мой порог – и всюду растыкивает обереги. А бардачок в машине уже набит доверху. Но мама, видно, пытается взять меня измором. Оберегов же не хватает надолго, когда им приходится защищать дверной проем, сквозь который туда-сюда постоянно шастают люди. Но так они могут хотя бы присматривать, так сказать, за мной, пока я нахожусь в помещении. (И пока у них действует то, что заменяет оберегам глаза.)
Любопытно, что в этом положении я начала чувствовать их присутствие и уже почти не возражала. Я уже упоминала, что обычно обереги меня выводят из равновесия, как неврастеника или младенца, у которого болит живот, а мама спит в другой комнате и не слышит, как дитя надрывается. И вот, когда я замешкалась у двери, я ощутила, как их… ну, скажем, благоволение проникает внутрь меня, словно ром, пропитывающий сдобную бабу, или уксусная заливка в овощном салате. Я встряхнула головой, чтобы услышать, как звенит цепочка на шее, и снова похлопала себя по карманам.
Странно, но мы с Патом пошли пешком.
– Просто хочу узнать, не ошивается ли поблизости какая-нибудь дрянь, чтобы на тебя напасть, – сказал он. – Надеюсь, ножик у тебя в кармане?
– Очень смешно, – ответила я.
– Но думаю, он не понадобится, – спокойно продолжал Пат. – Несколько моих ребят прикрывают нас и готовы придти на помощь, если что.
Это меня отнюдь не утешило – в первую очередь потому, что вампир мог появиться из ниоткуда и убить нас обоих раньше, чем любой человек-телохранитель успеет вздохнуть, понять, что возникла проблема, и начать действовать. И во вторую очередь потому, что ООД не подозревали о моих внеклассных упражнениях, и мне бы не хотелось, чтобы они за мной слишком уж приглядывали. И еще мне не нравилось, что их бесценное время расходуется на та, чтобы прикрывать меня.
– Ты так говоришь, как будто все это так серьезно.
– И еще как!
– Почему? Ведь у тебя нет никаких доказательств, что наши с Эймил попытки – это не просто психические фокусы!
Секунду Пат молчал, а затем тяжело вздохнул:
– Знаешь, Светлячок, с тобой тяжело иметь дело. Ты слишком много думаешь. Читала что-нибудь о маленьких мерных коробочках, которые должны, по идее, регистрировать Другую активность? Их называют «маятники».