— А какие-то документы, не знаю… Чем-то можно подтвердить то, что ты мне сейчас сказал? — спросила она.
— Милана, — впервые назвал он ее по имени, глядя прямо в глаза. Спокойно настолько, что самого себя пугал, — для справки, я занимаюсь разведывательной геологией уже много лет. Закажи экспертизу — сделаем в лучшем виде. Либо найми любую другую компанию, если считаешь нужным, но сделай это обязательно, прежде чем принимать решение.
— Я поняла, — она скользнула взглядом по его руке. Обручального кольца не было. Но это вряд ли что-либо означало, возможно, он просто не носит, в отличие от перстня с соколиной головой. Его она хорошо помнила, он никогда его не снимал раньше. Еще она помнила, что этой татуировки в виде птичьих крыльев — не было. Не давая себе задуматься, она вернулась глазами к его лицу и осведомилась: — Это все?
«Ну давай, спроси ее, Кречет».
«Она же уйдет».
«Другого случая может не быть».
«Ты родила тогда, Милана? Есть у нас ребенок или нет?»
Мысли наслаивались в голове, похожие на пласты породы, вымываемой из канав на клондайке. Как в его юности. Комьями, реками грязи с песком и водой. Мотопомпа орет, струи бьют, порода идет, будто бы боится не успеть наверх. Так и он — опаздывал. На четырнадцать лет. Человеку, который тогда жил в ней, сейчас могло быть тринадцать. Как он может теперь спрашивать?
Вопреки клокочущему внутри него желанию хоть что-то ей сказать, Назар медленно кивнул и сцепил пальцы на столе.
— Да, Милана, это все, — произнес он наконец. Вышло отстраненно и по-деловому, как и хотел. Тогда как хотел — совсем другого.
— Прекрасно, — кивнула Милана, поднимаясь.
Ей не стоило больших усилий сохранить спокойствие на лице, в то время как в солнечном сплетении противно билось крыльями неоправданное ожидание. Она ждала. Ждала несмотря ни на годы, что прошли, ни на его предательство, ни на собственную гордость. Она ждала совсем другого разговора между ними. Но снова не сложилось, как и все остальное, чего она ждала и хотела от него. Хотя если вглядеться вглубь всех ее желаний, больше всего на свете она хотела видеть его лицо, просыпаясь по утрам.
Это желание преследовало ее еще долго, даже когда она уже точно знала, что ничего не будет.
Говорят, первый год самый трудный. Если ты строишь семью, например. Или если ты пытаешься удержать равновесие на руинах несбывшегося.
Первый год без Назара Милана до сих пор чувствовала слишком ярко, помнила в подробностях.
Дни мелькали незаметно. Были преподаватели, темы курсовых, практика и подготовка к госам. Были контракты, которые она спешно дорабатывала, пока фигура не претерпела слишком сильных изменений. Были врачи, умильно поглядывающие на будущую мамашу, когда она приходила на приемы. Был Олекса, взваливший на себя ко всем прочим своим собственным заботам весь их теперь совместный быт и ее накатывающую волнами депрессуху, которая выплескивалась слезами, и ей приходилось прятаться от него в ванной. Милана и сама себя не помнила плачущей, разве что когда они потеряли Лену, что уж говорить об Олексе.
И, конечно же, был Данька, смешавший в себе кровь мадьярской пращурки со всеми возможными Шамраями. Он без устали устраивал матери веселые дни. Едва начал шевелиться, покой Миланы стал призрачной мечтой, а идеальная форма ее живота постоянно нарушалась пятками и кулаками юного хулигана.
Ночи оставляли после себя тяжелое похмелье.
«Иди ко мне», — шептала темнота голосом Назара. Не тем пустым и холодным, которым он отрезал себя от нее. Другим. Летним. Жарким. Жадным. Который все еще звучал в ней.
«Иди ко мне», — и вяжущая боль сковывала мышцы. Милана все еще хотела его так сильно, что едва вспоминала взгляд Назара, направленный на нее, как сердце начинало неистово колотиться, и ее затапливала волна жара. Она словно оказывалась в кольце его сильных рук, и там, где хотелось чувствовать его сильнее всего, ее пронзало молнией, чертовым зеленым лучом, который, как бабочку, пригвоздил ее навсегда.
«Что он с тобой сделал?» — когда-то спросил ее Олекса.
Показал зеленое солнце.