— Я же не ты, — ворчливо считался с ними Назар. — Жду вас.
— Ну мы уже во двор заезжаем. Уныло у вас тут, зелени маловато. Лучше бы ты таунхаус брал, чем вот этот скворечник.
— Зато в центре.
— На скорость перемещения по городу это влияет только в случае, если ты на метро. А ты не на метро.
— Ладно, ладно. Выхожу уже.
Назар отключился, глянул на Марту, сердито сверкавшую глазами с той же позиции. И очень строго велел ей:
— Вести себя хорошо, на шторах не кататься. Уразумела?
— Мя! — отреагировала старушка.
— Я недолго, — уже более ласково пообещал кошке Назар и, надев солнцезащитные очки, тоже, впрочем, импортные, выполз из квартиры.
Квартира была не собственная, а съемная. И именно как ко временному жилью Назар к ней и относился, потому как где жить он все еще не определился до конца. Равно как не определился и с тем, готов ли он пожертвовать утренним сном, чтобы успеть на работу вовремя. Со времен трудов у дяди Стаха на клондайках и сторожевания во время студенчества в Левандове, когда на то, чтобы поспать восемь часов, у него уходило до недели, Назар свой сон стал очень ценить. Просыпался рано, ведь организм не переделаешь, но привилегию поваляться в постели или расслабленно пить кофе за завтраком терять был не готов. Потому квартира в центре его вполне устраивала. Но исключительно в этом смысле. А вот простора не хватало. Реки. Леса. Своего двора. Это то, что пришло из детства. Или то, что поколениями польских шляхтичей и рудославских мужиков было сконструировано в нем генетически. Желание жить на земле. На своей земле. Дарина, рафинированная интеллигентка, дитя большого, хоть и старого города, и то предпочитала землю, что говорить о нем?
Их «бентли» уже стоял у подъезда. Сестра с мужем сидели на заднем сидении, за рулем — шофер. Стало быть, его кресло — штурманское. Назар открыл дверцу, плюхнулся рядом и проговорил:
— Ну, здоровьечка вам, родственники.
— И тебе не хворать, — отозвался Влад, солидный дяденька с солидным брюшком и мохнатой, как ее ни стриги, ни причесывай, седоватой шевелюрой. Перекормленный лев. Ему было без малого пятьдесят. На нем нелепо сидел смокинг, но он был из той категории людей, глядя на которых меньше всего обращаешь внимание на костюм. Назар как-то легко нашел общий язык с ним, а возможно, они просто говорили на одном языке.
Даринка же сегодня была под стать своему брату в бледно-розовом шелковом платье в пол, сдержанном, но подчеркивающем ее фигуру с лучшей стороны. Та чуть поплыла после недавних родов, но в целом, для ее возраста и ситуации Дарина держалась. Ей никогда не давали ее лет.
— Отлично выглядишь, — улыбнулся сестре Назар, а она потянулась с заднего сидения к нему, подставляя щеку.
— Ты тоже весьма и весьма, — проворковала она, когда они тронулись.
Дорогой проводили инструктаж, как себя вести на аукционе. Собственно, аукцион в его биографии тоже был первый. Не покладая рук, Дарина лепила из Назара золушку столько, сколько они были знакомы.
«Эй, я из села, а не из леса! Я кино смотрел, книжки читал, примерно понимаю!» — возмущался он.
«На рождественском приеме у мэра ты тоже примерно понимал, а я не уследила и приперся будто на дачу к отцу приехал».
«Это когда было-то!»
Когда-то в самом начале пути это было. А путь у него витиеватый. Он — прямой, как рельса, но его гнуло и ломало весь этот путь. Странно, что цел остался.
Назар долго не знал, что оказался под крылом семейства Бродецких едва подал документы на поступление в универ. Он понятия не имел, что Иван Анатольевич работает на выбранном Назаром факультете — и даже на его кафедре, и, уж тем более, не представлял себе, что в это самое время Дарина Ивановна, его сестра по отцу, будет главой приемной комиссии в том же самом универе, а его личная карточка попадется ей на глаза. Шефство над ним взяли сразу же, хоть он и не сразу заметил, да и не в курсе был, что есть какой-то подвох. Только когда по вышке в конце первого курса ему категорически не хотели ставить хотя бы трояк, несмотря на то, что Назару математика легко давалась, то проблема рассосалась как-то сама собой и очень быстро. Все знали, что у Лысяного никто просто так за собственные заслуги не сдает сам, будь он хоть богом. «Бог знает на пять, я — на четыре, а вы недотягиваете и до тройки», — говаривал Лысяный во время сессии. А тут взяло — и рассосалось. Чудо — не иначе.