Будто вспышка солнечного света выхватила из глубин его памяти другой колокол… другое время… и тот страшный день, когда он его видел в последний раз.
Он зажмурился, изо всех сил стараясь представить как можно ярче тела родителей, застывшие на земле, и колокол, что лежал недалеко от того места, где они были зверски убиты.
Ренегат перебросил мальчика через луку седла, и последнее, что он видел перед тем, как был увезен в неизвестность, этот колокол, которым так гордился его отец.
Три человека бережно опустили колокол на землю недалеко от затаившегося Солнечного Ястреба. Индейцы и белые присели на берегу озера передохнуть. А Солнечный Ястреб, едва дыша, не отрываясь глядел на такой знакомый предмет.
Хотя он был очень мал в день резни, он очень хорошо запомнил колокол — тот был точно такой.
Ястреб взглянул на людей — они все еще сидели и разговаривали, закатное небо за ними стало тусклооранжевым — и снова посмотрел на колокол.
Надо было осмотреть его вблизи.
Тяжело дыша, чувствуя странную слабость в коленях, Солнечный Ястреб пополз из укрытия к колоколу.
Дрожащей рукой прикоснулся к металлу. Когда ладонь легла на внешнюю поверхность, он почувствовал ком в горле. Память о том дне всегда жила в его сердце. Он вспомнил, как отец положил свою руку рядом с его ручонкой, как они стояли на коленях, касаясь колокола, и его отец объяснял, какой это важный атрибут его деятельности. Каждое воскресенье колокольный звон будет сзывать паству в дом Господа.
Глаза его наполнились слезами. Он слышал голос, словно это было только вчера.
Что-то заставило его перевернуть колокол набок.
На секунду от потрясения он потерял сознание. Последний закатный луч осветил выгравированные на металле имена.
— Юджиния, Хершел, Джеффри, — прошептал он, не веря своим глазам.
Гадая, как это могло получиться, он вглядывался в надпись. Ай-у, да, это колокол отца. Наверное, кто-то нашел его в тот день и продал… или увез с собой?..
Он был так поглощен мыслями, что не слышал приближающихся шагов. Не сразу Солнечный Ястреб понял, что уже не один. Он поднял глаза на испещренное морщинами лицо человека в черной рясе и был поражен голубизной его глаз. У отца были такие же голубые глаза!
Как часто он сидел у него на коленях, глядя в эти глаза, а отец рассказывал истории о человеке, которого звали Иисус.
Солнечный Ястреб внезапно почувствовал себя мальчиком Джеффри, только повзрослевшим. Что-то в его сердце дрогнуло и заставило понять правду: отец как-то выжил после резни, хотя казался мертвым тогда, в луже крови, а рядом застыла убитая бандитами мать. Но он все-таки жив!
— Отец?.. Это я, Джеффри, — выдавил из себя Солнечный Ястреб и заплакал.
Он увидел, как сначала недоверчиво расширились глаза проповедника, затем он негромко всхлипнул, плечи его затряслись, и он пошатнулся. Солнечный Ястреб вскочил на ноги, и как раз вовремя, потому этот хрупкий человек, потеряв сознание, упал ему на руки.
18
Не вопрошай; луна влечет моря;
И туча, что спускается с небес,
Окутывает гору, либо лес;
А ты меня допрашиваешь зря —
Не вопрошай.
Цветущая Долина застыла в дверях своего вигвама, когда увидела, зачем дети позвали ее.
Она смотрела на связку осетров и вспоминала, как Солнечный Ястреб одного за другим бил их копьем.
Ай-у, она пригласила его на ужин в свою хижину. Она даже собиралась сама приготовить рыбу. Но это было до того, как он ее оскорбил.
Она хотела было прогнать детей — и бессильно уронила руки.
Как она могла так быстро забыть всепоглощающую страсть Солнечного Ястреба там, на острове? Забыть его жаркие поцелуи и нежные объятия? Забыть, что это он разбудил ее тело, ведь все это еще горело в ней, она снова и снова переживала тот восторг, что охватил ее тогда.
Она постаралась прогнать это чувство. Ее переполняла любовь к мужчине, которого ей нельзя любить, его надо забыть, переболеть и забыть.
Они не просто расходились во мнениях, они принадлежали разным общинам оджибве, разным мирам.
Но глупое сердце не хотело забыть ни восторга, ни того чувства полного слияния и счастья, что открыл ей Солнечный Ястреб. Она знала, что не сможет жить без него, но и с ним жить не сможет.
Тяжело вздохнув, она взяла рыбу.
Зашла внутрь, села у очага, раздумывая, как почистить и приготовить осетра, но чувство покинутости и одиночества не давало сосредоточиться. Она стыдилась себя, своего необузданного гнева, того, что швыряла в него эти дурацкие яйца.