Назавтра пришла телеграмма — Юлия вылетела из Ялты в Москву самолетом. Он прикинул, когда жена должна быть дома: в столице она пробудет два-три дня, повидает сына, сделает необходимые покупки и выедет. И тогда снова дача оживет. Жаль, что уже мало времени осталось: того и гляди — из-за омутков пахнет сиверок, и по дорожкам запорхает снег.
…В тот день Жерновой не поехал в обком, — это был его первый выходной день за последние два месяца. Он вызвал к себе помощника и просмотрел привезенный им доклад к пленуму. Доклад ему понравился, хоть и пришлось в текст, как всегда, внести некоторые дополнения и уточнить кое-какие цифры.
Вечером Жерновой пораньше лег спать, чтобы накануне пленума как следует отдохнуть, но почему-то не спалось. Он взял газету и, бегло окинув ее взглядом, нащупал на столике книжку стихов, которую оставил приезжавший на каникулы сын, полистал ее, прочитал подчеркнутое карандашом стихотворение. «А ведь и в самом деле, о море-то неплохо сказано. — подумал он. — Совсем неплохо. И как ловко связал он море с любовью». Жерновой принялся было читать другое стихотворение, но это ему не понравилось, и он отложил книжку…
Утром Жерновой встал бодрым и отдохнувшим, вышел в полосатой пижаме на крыльцо, прошел в тапочках на босу ногу по аллее.
После прогулки он принял душ, позавтракал и стал одеваться. В шифоньере всегда лежала стопка заранее приготовленных женой сверкающих белизной рубашек. Их обычно Юлия сама 9тирала и сама гладила, аккуратно расправляя воротнички, манжеты. Одевшись, он обтер лицо одеколоном и, взяв шляпу, вышел — у крыльца уже ожидала машина.
Замелькала знакомая дорога, поле, деревенька, понтонный деревянный мост, а вот и городская улица, обсаженная липами и ясенями.
В приемной Жернового встретил Бруснецов. Длинное, худое лицо его, казалось, еще больше вытянулось, глаза за стеклами очков виновато бегали.
— Вам из Москвы, —• подавая телеграмму, глухо сказал он.
Жерновой развернул телеграмму-и вдруг, сникнув, молча опустился на диван.
— Оставьте, пожалуйста… — не своим голосом выдохнул он и, когда все вышли, ухватился руками за голову: — Юленька-а-а!
25
Шла зима, а Волнухин как слег осенью в больницу, так и лежал. Второй раз Авдотья послала ему гостинцы.
— Чего же ты не спросила, кто передачу-то привез? — принимая чемоданчик, упрекнул Степан Волнухин няню. — Не иначе как Сергей Григорьевич… Может, я и выглянул бы, поговорил…
Волнухин взял банку с вареньем, поддел на ложку — любимое, морошковое, — и поставил банку в тумбочку; туда же положил пирог с брусникой, ватрушки, пряники-сметанники. На дне чемоданчика нашел письмецо. Авдотья посылала поклоны, желала, чтоб он скорей поправлялся и приезжал домой. Уж очень она соскучилась по нему, да и сыночек все вспоминает..
«Как же Андрейка не будет вспоминать меня? — ласково подумал Волнухин. — Я и сам по нему весь истосковался. Теперь уж недолго, болезнь-то, видать, отступила. Может, через недельку и выпишут. Никак нельзя болеть дольше: не успеешь оглянуться, как и весна подскочит» .
Он поднялся, шагнул к окну, неторопливым взглядом окинул больничный двор: гараж с распахнутыми дверями, с красным крестом на кузове «неотложка» и… нянечка, которая приносила гостинцы. В валенках, в старом пальто, из-под которого выглядывал белый халат, она торопливо семенила ногами по тротуару.
«Эх ты, не дала, старая, свидеться со своим человеком. Поговорили бы с Григорьичем по душам. И как дела идут… И какие трудовые подарки к съезду район готовит. Здесь-то ведь не с кем поговорить, народ-то в палате такой собрался — не от земли…»
а
С ним лежали еще два человека. У самой двери — пенсионер Ерофеич, сухонький ворчливый старичок. Ему почему-то все было неладно, все не по нем: и ухаживают-то не так, и лечат… Как только речь заходила о чем-нибудь серьезном, он тотчас же вскакивал: «Да разве так бы надо? Бывало, мы-то раньше как работали?»
Рядом с ним лежал директор какого-то завода. Этот, напротив, был угрюм и молчалив.
Остальные три койки стояли пока свободными.
Однажды под вечер в палату торопливо вбежала нянечка, осмотрела свободную кровать, взбила подушку и вышла, а через несколько минут ввела под руку нового больного.
— Никак, товарищ Трухин? — словно обрадовавшись, не зная и сам чему, воскликнул Волнухин. — Да что же это с тобой стряслось? Давай сюда, рядышком. — И он протянул ему руку. — Пленум закончился?
— Уже… Со всех стружку сняли…
— За что?
— Как за что? За семена. Семвн-то в районах не хватает… — И, помолчав, Трухин пояснил: — У Жернового-то, слышь, беда ведь большая. Жену похоронил… Оттого, должно быть, и зол. Кому-кому, а мне нынче спуску не дал. Ты, говорит, старый работник, да еще аграрник, за семена, говорит, должен сполна ответить. Дружинин ваш тоже не отвертелся, выговорок схватил.