Впервые я фактически принуждала к оральному сексу, так же прерываясь, когда была сверху и кусающими поцелуями шла по его груди до его горла, до его губ, удерживая его руки своими у спинки кровати. Целуя его жадно и поднимаясь низом живота по его телу все выше. До тех самых пор, пока не зарылась пальцами обеих рук в его волосы, подчиняясь его рукам, стискивающим мои бедра, и его языку, касающемуся меня, сидящей на его лице так, что напрочь сметало понимание происходящего.
С ним впервые мои стоны перешли в возгласы, а затем в крик, когда ленивый и нежный секс в кухне, куда мы отправились перекусить, превратился в подобие моего родео на нем на стуле, с его громким дыханием перерожденным-таки в глухие стоны, накрывшие меня молниеносным разрушительным оргазмом, и он его повторил, грубо взяв на кухонном столе.
Я впервые после такого марафонского забега могла, что называется, течь. От одного взгляда. Впервые немного и так по-женски растворялась при взгляде в глаза и дело было далеко не в нестандартности цвета, совсем не в этом.
Сидя за столом напротив Стаса, я изредка прерывала зрительный контакт на то, чтобы соскрести со стенок стаканчика остатки йогурта и заодно напомнить себе, что я скоропостижно влюбчивая. Однако, это напоминание рассыпалось под выражением его глаз, под откровенностью в них. Это такой тяжелый наркотик, когда ты понимаешь, что мужчина тебя не просто физически хочет, ему крайне интересно с тобой находиться. Это тяжелейший наркотик, им хочется закидываться непрерывно, потому что эйфория не только в физическом оргазме, который тебе неизменно и щедро приносят, эйфория еще и в том, что тебе самой с ним чрезвычайно интересно. Он умнее, осведомленные, многопланово опытнее. И он просто мужчина. Просто спокойнее. Просто рациональнее. И у него все просто.
Именно тогда, когда внутри все почти ныло уже от, так сказать, нещадной эксплуатации, я, сидя напротив него за кухонным столом и разговаривая с ним о чем-то незначительном, неважном, когда он снова был изумительно ироничен при невозмутимом выражении лица; именно тогда я тлела стремительно до остовов, до того момента так свято и безупречно охраняемых. Его глаза, этот разнокалиберный по цветам и насыщенности калейдоскоп, безапелляционно топил в омуте испепеляющего вожделения, а его интонации при этом были так ровны. Совершенно уничтожающее сочетание. Выражение глаз и спокойного почти светского тона. Уничтожающее сочетание, потому что мы, все такие взрослые и зрелые люди, сидели за столом абсолютно обнаженные. Я неторопливо ела диетический йогурт, он перекусывал нехитрым салатом из найденных в недрах холодильника овощей, добавив в него каплю майонеза, щедрое количество перца и практически без соли, что породило у меня едва не ужас. Все-таки ставший ужасом, потому что в еде откровенничающий Станислав Сергеевич оказался тем еще извращенцем. Он не любил соленую еду, оказался противником сахара, был равнодушен к кондитерским изделиям, отрицал хлеб как данность, терпеть не мог кисломолочные продукты, но зато ведрами и непрерывно мог пить кофе, а любое испорченное солью блюдо, по его мнению можно было спасти тонной перца. Он бы добавлял эти тонны во все, в том числе и в налитый ему кофе, но пока стеснялся, видимо.
Непередаваемая по ощущениям атмосфера. Еще несколько минут назад он вжимал меня в эту столешницу, заставляя давиться криком, когда оргазм накрыл так, что сознание померкло, а сейчас почти светские люди, обсуждающие субъективным плюсы и минусы кухни разных стран. Диалог прервался, когда мне вновь позвонил незнакомый номер.
Вернувшись с телефоном и усевшись на свое место напротив Стаса, приняла звонок, озадачившись ответившему на вызов незнакомому мужскому голосу, который в ночной тиши кухни Стасу было наверняка хорошо слышно.
- Здравствуйте, вы мне звонили, - произнесла я.
- Да, это Алексей, - в незнакомом голосе почувствовалась улыбка.
- Какой Алексей? – удивилась я, глядя в спокойные контрастные глаза.