- Я смотрю, ты настроен на выздоровление. – Отвела взгляд, впервые осознавая, что за этот адский день вообще сама мысль пить на пустой желудок – не очень хорошая идея. Пустить Ланга, явно осознавая, что он не просто посплетничать пришел – так я сама себе приговор выносила. И сидеть, осознавать, что лучшее, что можно сделать – выгнать его и при этом дальше сидеть, так это почти расписаться в приговоре. Мы же оба знаем, к чему все перейдет. И этой змей продолжал крутить передо мной яблоком:
- Кать, - задумчиво глядя на меня, Матвей откинулся в кресле, - а если бы я не принимал, у нас бы вышло? Я имею в виду, что я-то уверен, а что думаешь ты?
Скорее всего да, вышло бы. Вышло и пошло на хер.
- Матвей, тебе пора. – Твердо произнесла, качнув головой.
Ланг фыркнул, глядя в мои глаза. И заставил почти простонать, когда не возражая, не убеждая, не настаивая, вообще не говоря ни слова, кивнул и поднялся. Натянул ветровку, и, подхватив бутылку, на ходу вызывая такси, направился к выходу. У меня за эти секунды трижды возникало желание его задержать. Просто податься вперед, коснуться его руки, сжать на ней пальцы и пусть все горит синим пламенем. Останавливало только отчетливое понимание, что Матвей не из тех людей, которые скажут, мол, нет, ты что, я же обещал, что просто поговорим. Да и сейчас он не настаивает только потому что думает, что пиздюлей за это отхватит наверняка, сколько раз проверял уже. Слава богу, что он так думает, я в себе вообще была не уверена.
Когда он прошел мимо и обоняния достиг слабый шлейф парфюма, я задержала дыхание и махом допив свой бокал, протяжно выдохнула, устаканивая мысли и отправилась провожать.
Пока Матвей обувался, ему пришло уведомление, что карета будет подана господину через несколько минут. Я расхохоталась над его кислой миной, когда он оповестил, что его царской заднице придется садиться в Киа Кьюорис, но выяснять, почему приложение определило эту машину в запрошенный им «бизнес», он не стал.
- Поцелуешь на прощание? – не слишком старательно изобразил недовольство, с осуждением глядя на недвижную меня, предусмотрительно стоящую в зоне недосягаемости, - что, даже не обнимешь? Яскевич, в обмен обещаюсь не пить на нашей свадьбе.
Закатила глаза и, махая руками, будто отгоняла голубей, направилась к Матвею, уже открывающему дверь.
- Иди давай, фантазер, - начала выталкивать из квартиры его, который снисходительно посмеиваясь, в шутку боролся, но квартиру все же покидал.
Однако радовалась я рано. Пропустила момент, когда он как-то хитро блокировал мои руки крестом на моей же груди и одним кратким и даже не особо сильным рывком вытащил меня за собой через порог.
- Ты что творишь? Тут же пол грязный! – возмутился внезапно проснувшийся во мне Мойдодыр, беспокойно смотрящий на мои стопы в белых следках стоящие на носочках на плитке общеквартирной площадки.
Проблема была тотчас решена – еще один рывок и я стою уже на кроссовках фыркнувшего Ланга, прижатая к его груди и ощущая его ладони на талии. Запоздало дошло, что возмущаюсь не тому. Очень запоздало. Да почти не дошло. Нет, разумеется, я попыталась. Вскинула голову, посверлила взглядом, даже рот открыла и потребовала вести себя адекватно. На всякий случай не уточняя, у кого я требую, ибо такая близость его тела будоражила нечеловечески. Заводило всё. Его сумасводящий запах, его снисходительная насмешка в серых омутах глаз, дурманящее тепло его рук, придерживающих и касающихся. Когда он на расстоянии, держать себя проще, легче, непринужденнее, а когда бороться надо и с ним и с собой, причем не физически…
- Просто обниму на прощание, - даже не стараясь, чтобы это звучало правдоподобно, объявил он, переставляя руки на моей спине, чтобы привлечь к себе теснее. Императивно и беспрекословно, при этом так естественно и будто привычно.
Тут же в голову боксерским ударом прилетело вино, фактически отправив нейроны головного мозга в нокаут, и в тумане оцепенения ощущались только щекотящие нервы разряды под кожей, питаемые его запахом, его нахальной близостью, которой неоднократно так хотелось этим сумасбродным вечером.
Усмехнулась, чувствуя, как пересыхает в горле, как сомнительны и излишне самоуверенны мысли, что я смогу его остановить и он непременно подчинится, прикрыв глаза и покачав головой, глухо выдала:
- Обнимай уж. Только быстро, чтобы никто не видел и никому об этом не рассказывай.
Ирония слабая, ее почти нет, она растворена в набирающем жар воздухе вокруг. Он проникал внутрь, он травил кровь, он помогал обманываться, что все под контролем, когда Матвей неторопливо привлекал теснее к себе и склонял голову к моему плечу. Сердцебиение давно было ускорено, отдавало набатом в ушах, но я слышала его дыхание, так же как и у меня усилием удерживаемое ровным, когда внутри, в голове, в мыслях все было совсем неспокойным.