Первое слово, которое приходило на ум при поверхностном взгляде на экспозицию, было небезызвестное — «застой».
Второй этаж по содержанию оказался значительно интересней: каменные топоры разгуливавших некогда по здешним краям неандертальцев, рыцарские доспехи и кривые турецкие ятаганы оживляли воображение немногочисленных посетителей. Тайком от смотрителя экспонаты даже можно было потрогать рукой. Гаркавый не удержался от соблазна и щелкнул по шлему средневекового рыцаря. Металл гулко отозвался на удар ногтем.
— Ты что? — девушка испуганно дернула его за руку.
Гаркавый рассмеялся.
У небольшого стенда, на котором было выставлено с десяток икон и церковных книг, они задержались.
— Это как раз то, что нужно, — Гаркавый склонился над стеклом, под которым лежали заинтересовавшие его предметы. Несколько минут он смотрел, не отрываясь. — Хочешь, я прочитаю тебе небольшую лекцию об иконах? — неожиданно предложил он Лене.
Девушка пожала плечами и, тут же оживившись, сказала.
— А что, давай! Интересно посмотреть, какой бы из тебя получился учитель.
— Тогда слушай, — Гаркавый жестом пригласил ее подойти поближе. — Видишь углубление посреди доски? Оно называется ковчегом, а вот эти возвышения вокруг него — полями. По глубине ковчега и ширине полей можно кое-что сказать о времени написания иконы. До четырнадцатого века все иконные доски делали с ковчегом. С четырнадцатого по шестнадцатый его могло вовсе не быть, или же он был двойным. И так далее… Маленькие сюжеты, что нарисованы на полях, называются клеймами, — он то и дело бросал взгляды на Лену, пытаясь понять, интересно ли ей то, о чем он говорил. Насколько он мог понять — девушку рассказ заинтересовал. — И вообще икона — своего рода экстрасенс: если при первом взгляде на нее на душе становится спокойнее, то это свидетельство ее ценности — только хороший мастер мог наделить образ таким свойством. Хотя без привычки этого можно и не почувствовать.
— А ты чувствуешь?
— По правде, пока лишь иногда, но эта, например, меня согревает. — Он глазами указал на лик Николы-чудотворца. — А тебя?
— Я… не знаю, — растерянно произнесла девушка, — вроде бы да, а вроде бы и нет.
— Это нестрашно, — обнадежил Гаркавый. — Просто вопрос времени.
— Откуда ты все это знаешь?
— Работа такая, — загадочно улыбнулся он. — А вот это, похожее на штукатурку, — Гаркавый указал на край утерянного фрагмента живописного слоя, — левкас: мел с костным клеем. Его наносили поверх холста — паволоки — и по нему уже писали. Ближе к революции рисовали на грунте, смахивающем на половую краску, поэтому такие иконы называют «краснушками», и цена им десять-двадцать долларов…
— Сергей, ты что, иконами торгуешь? — девушка взволнованно посмотрела на него.
— Предположим, а что в этом такого? — немного стушевался он.
— Но ведь Бог за это наказывает! — в голосе Лены послышалась неподдельная тревога.
— Перестань, — попытался успокоить ее Гаркавый, — иконы ведь продавали всегда. И не боги, а люди. Как, по-твоему, образа попадали в дома?
Девушка пожала плечами, давая понять, что не знает.
— А я тебе объясню. Брала Божья овечка в руку пятак и шла в лавку, а там, — он ткнул пальцем в сторону икон, — домовых «досок» на выбор. Хочешь — Богоматерь, хочешь — Вседержитель, выкладывай деньги и бери, икона с окладом — гони рубль, оклад из серебра — червонец, из золота — больше… и так далее. Все просто, — уверенный в своей правоте, он говорил горячо и безапелляционно.
— Но их продавали по благословению церкви…
— А я — сам себе церковь! — Гаркавый ласково обнял девушку за плечи. Успокойся.
— Как знаешь, — Лена крепко сжала его ладонь. — Я ведь беспокоюсь за тебя, — призналась она.
Они украдкой поцеловались.
Глава четвертая
Ладис в своем кабинете просматривал некрологи, помещенные в столичных газетах за последние три дня. Красным маркером он помечал тексты, в которых попадались слова: «потомок», «князь», «художник», «писатель». Некоторые из умерших были его клиентами, и в этом случае он ставил в углу рамки некролога жирный крест, в других — восклицательный знак.
Это был старый и испытанный способ поиска антикварных вещей во всем мире.
В сочетании с похоронным бизнесом он был эффективен вдвойне. Зачастую смерть заставала близких усопшего врасплох, и, чтобы как-то соблюсти приличия в организации похорон, те порою поспешно расставались с интересующими Ладиса вещами. Торговаться «до последнего» в таких случаях считалось кощунственным, и предметы старины, как правило, продавались за бесценок. Если семья умершего была вполне обеспеченной, то и в этом случае не мешало бы провести переговоры, так как оставшиеся от покойника вещи, кроме его самого, порой никого из домочадцев не интересовали. И хотя растущие как грибы антикварные фирмы уже частенько опережали его, директор занятия своего не оставлял, движимый скорее инерцией, чем желанием еще заработать таким образом.