— Вот и получается, семьсот метров в секунду — сверхзвуковая скорость, а двести семьдесят — дозвуковая. Пуля при стрельбе звуковой барьер не преодолевает, а значит, и не издает что?
— Что? — переспросил Гаркавый.
— Характерный звук, который мы и называем выстрелом, деревня, — усмехнулся Скитович. — На то он и патрон для бесшумной стрельбы.
— Да он, наверное, совсем слабенький?
— Не бойся — с двухсот метров 6-миллиметровый стальной лист пробивает.
— Класс! — Гаркавый уважительно посмотрел на автомат. — Мой тоже ничего, — он прицелился из пистолета в стену, — новенький, тяжелый…
— Пойдет, — согласился Скитович. — Только не для дальних целей.
— А я далеко стрелять и не собираюсь — на это ты есть. Верно?
— Верно, — кивнул Скитович и посмотрел в окуляр прицела. — Оптика блеск! Глаз у меня что надо, чего еще не хватает, чтобы встретить зрелость? — перефразировал он высказывание одного из известных киногероев.
— Ясной головы.
— С этим тоже порядок, — Скитович уже как-то буднично поставил автомат на пол рядом с диваном, — каждая пуля ляжет туда, куда ей положено лечь.
— Если бы знать, куда положено.
— Узнаем. Будут они еще кровью харкать.
— Да, рож уголовных развелось — руки порой чешутся… — резкие складки у рта Гаркавого, явственно обозначившиеся за последние сутки, стали еще глубже.
— Это точно, — задумчиво согласился Скитович. По лицу его пробежала еле заметная тень. — Чешутся… — повторил он и потянулся за сигаретами. — Я тебе раньше не рассказывал… Думал, зачем? — он прикурил. — Но теперь, кажется, ты меня поймешь, — он глубоко затянулся. — Ты же знаешь, что меня из училища комиссовали по «сумасшедшей» статье?
— Да, кто-то рассказывал. Правда, не помню кто.
— Дело, в общем, не в статье и не в причинах. Я о другом тебе хочу рассказать. — Голос Скитовича стал каким-то хрипловатым, осевшим. — Когда я портрет Ильича использовал, мягко говоря, не по назначению, меня, чтобы как-то замять это дело, живенько упекли в психиатрическую больницу. Гражданскую почему-то. Почти полгода я там прокантовался. — Он нервно провел пальцем по выколотой на запястье букве «В». — Чего я там только не насмотрелся за это время, но, самое главное, — он посмотрел ожидающе-настороженно, — я там убил человека.
— Как убил? — не понял Гаркавый.
— Вот так. Взял и задушил. — Скитович ткнул окурок в пепельницу и тут же закурил по-новой.
— За что? — Гаркавый по тону понял, что друг не шутит.
— Было за что, — тот на несколько секунд зажмурил глаза и, проведя ладонью по лицу, тихо заговорил: — Я по порядку.
Как меня там лечили и что я при этом испытывал, рассказывать не буду не это главное. Скажу одно: для человека, попавшего туда случайно, — это ад. Но ближе к сути… Там, в лечебнице, был цех по пошиву разной дребедени. Люди, знаешь ли, годами в таких заведениях лечатся. Чтобы как-то их занять, да и средства какие-то сверх бюджета получить, в каждой психушке подобное производство организовано. Меня за месяц до выписки начали выпускать на работу туда: посчитали, что вполне благонадежен. Швеями там женщины из больных работали, ну а мужчины за оборудованием присматривали и разное прочее: поднести, отнести. Народ, конечно, не совсем здоровый, но и не окончательно дебильный. Вот… — он на мгновение задумался, — и была там среди швей девушка — ровесница мне, — продолжил, Викой звали. Викторией то есть. Хоть и в больнице была, но чистенькая такая, хорошенькая. Ну и я молодой, до женщин голодный… Влюбился я в нее, одним словом, — он посмотрел Гаркавому в глаза.
— Судьба, видно… — только и нашел что сказать тот.
— А среди больных есть такие, кто преступление когда-то по своему слабоумию совершил, — продолжил Скитович после небольшой паузы. — Срок они отбывают в специальных тюрьмах, а потом, после отсидки, попадают в такие психушки. И вот, представь, узнаю я, что один из таких уродов насилует мою Вику чуть ли не каждый день, — Скитович прикурил потухшую сигарету. — Дурак-дурак, а ебливый оказался до ужаса — даже уколы его не брали. Меня как обухом по голове огрели — «подсаживаюсь на коня» и лечу в каморку, где дебил ее… — он отвернул лицо к окну. — Зверюга набрасывал ей на шею удавку и имел, как хотел. Этой удавкой я его и задушил. Потом подвесил на штыре — мол, повесился. Так-то…
В воздухе повисла тишина.
— На следующий день после того, как я выписался, Вика перерезала себе вены, — закончил рассказ Скитович.
— Вот это да… — Гаркавый с уважением посмотрел на друга. — Крутануло тебя, однако.