— Я не святой. — Скитович присел на край кровати, по голосу было слышно, что душ его здорово отрезвил. — Света ушла, можешь не отворачиваться.
Гаркавый повернулся и, увидев перед собой счастливое лицо друга, невольно улыбнулся.
— Я не перестаю тебе удивляться — у меня мозги чуть набекрень не съехали, когда ты приволок сюда этих гостиничных гангстеров. Как ты их подцепил?
— Карнеги нужно читать, дружище! — снисходительно произнес Скитович. — На ваших глазах был поставлен небольшой психологический эксперимент. И заметьте — удачный.
— Не лопни от самодовольства, манипулятор.
— А что, разве не так? — Скятович бросил взгляд на стол: там еще оставалось выпить. — По граммульке?
— Нет, не буду, — отказался Гаркавый.
— А я выпью. За твое чудесное воскресение, кстати. — Друг потянулся к бутылке и, налив себе водки, выпил. — Не любопытства ради, — он закурил, — о чем ты думал там, в гробу?
— О разном… — Гаркавому явно не хотелось говорить на эту тему.
— А все же?
— Ты будешь смеяться.
— Ни в жисть! Кто ж с такого смеется? — заверил Скитович.
— В общем, о многом… — Сергей повертел в руках стакан, но наполнять все же не стал. — И самое удивительное, что минут пять в мозгу вертелись строки из Гайдара: «Летят самолеты — привет Мальчишу, плывут пароходы — привет Мальчишу…» Как будто пластинку заело. Вот, блин, думаю, как нужно было жить, а не за призрачными богатствами гоняться.
— Это оттого, что ты в школе пионервожатым был, — не удержался, хохотнул Скитович.
Гаркавый не обиделся.
— Самое горькое было осознавать, что вся эта катавасия приключилась из-за элементарного передела собственности. Пусть даже на такую дорогую вещь, — с горечью сказал он.
— А твой Мальчиш-Кибальчиш лучше, что ли? Революция — это тоже передел собственности. Правда, покруче и вдобавок — чужой. Мы хоть за свою боролись.
— Ты не равняй.
— Почему? Если хочешь знать, все вокруг — сплошной передел собственности. Между днем и ночью, зимой и летом…
— …Мужем и любовником, — иронично продолжил ассоциативную цепочку Гаркавый. — Так мы договоримся до того, что в основе мироздания лежит частнособственническая идея, — он на удивление легко выговорил столь длинное слово.
— Я в этом не сомневаюсь.
— Пусть будет так, — не стал спорить Гаркавый. — Главное, что мы живы и опять вместе.
— Верно. — Скитович неожиданно погрустнел. — Только что-то неспокойно у меня на душе.
— Это усталость.
— Может, и так. — Он подошел к окну и пристально посмотрел в небо. Полнолуние, однако…
— Скверная штука. — Гаркавый, отодвинув стул, стал рядом. — Почему, интересно, волки на луну воют?
— Она ж голая — возбуждаются… — улыбнулся Скитович.
— Шуточки у тебя…
— Так легче. Как подумаю, что завтра домой — не по себе становится.
— Когда-то нужно же возвращаться. Приедешь, заявишь машину в угон, — и на дно. А там потихоньку все образуется.
— Уверен?
— Да, — не очень твердо сказал Гаркавый.
— Насчет Лены звонил?
— Все нормально, она уже пришла в себя.
— Завтра обрадуем.
— Думаешь, она мне все это простит? — в голосе Гаркавого послышалась плохо скрываемая тревога.
— Простит, — уверенно сказал друг.
Ладис проснулся от острого чувства страха. Несколько минут он лежал в оцепенении, соображая, что его испугало: тяжелый ли сон, уже успевший кануть в бездну бессознательного, или что-то еще.
Мелодичный бой старинных часов вывел его из состояния прострации: он осознал, что находится в своей холостяцкой квартире и что рядом, свернувшись калачиком, чуть слышно посапывая, спит Ольга.
«Что-то я совсем расхандрился…» Ладис потер виски. Совсем некстати вспомнились события минувшего дня. «Эта архивная крыса даже не пожелала меня выслушать!» То, что патрон не удостоил его аудиенции, а все подробности поручил узнать Глебу, ничего хорошего не сулило.
«Зря я о нем проболтался!» — в который раз пожалел он и тяжело вздохнул.
— Оля. — Он тронул девушку за плечо.
Та сонно замычала.
— Оля! — повторил он громче.
— Что? — девушка с трудом открыла глаза.
— Поговори со мной.
Ольга подняла голову и посмотрела на часы:
— Три часа ночи — какие могут быть разговоры?
Директор положил руку на ее небольшую упругую грудь.
— Опять? — недовольно прохныкала девушка.
— Оля, сделай мне, пожалуйста, минет, — в голосе Ладиса прозвучали по-детски просящие нотки, — а то как-то нехорошо на душе…