Она закивала и крепче прижалась к нему. Это казалось очень странным – два любимых человека: бабка и этот мужчина видели в ней разное и как бы одно и то же. Впрочем, бабка, вовсе не считала её исчадьем ада, в отличие от остальных соплеменников. Она говорила, что девочка не такая, как все, другая, цыганка по крови, но не по духу, или наоборот? Она уже не помнила. Не важно. Теперь это было не важно. Теперь есть Риголл. Она живёт с ним, у него, и никогда не покинет это жилище. Теперь она знает, что ей нужно делать, и никто не называет её страшными словами и не считает лишней и ненужной. И этот чужой народ с непонятной историей и странной верой, которая ей оказалась ближе, чем родная, принял Дану и нашёл ей место.
На следующий день к их жилищу пришли две женщины. Одна из них была высокая светловолосая красавица, на поясе которой висел дорогой и довольно тяжёлый меч – это была мать Олафа. Другая, помоложе, и без оружия – его старшая сестра. Они принесли Дану одежды изо льна и шкур и кожаные сапоги очень тонкой работы, каких у неё никогда не было. Риголл долго о чём–то говорил с ними, казалось, спорил, но ей не было слышно. И она не хотела знать. Потом мать Олафа подошла к ней. Некоторое время они смотрели друг на друга. «Вероятно, не нужно опускать глаз, каков бы суров не был взгляд подошедшей» – подумала она.
– Ты,– сильная девочка – Наконец медленно проговорила женщина – и твой учитель хвалит тебя не меньше, чем моего сына. Если тебе будет что–нибудь нужно… как девушке…
Дану кивнула и постаралась сдержанно улыбнуться.
– Хорошо. Моё имя Бригита. А это – моя дочь, сестра Олафа – Гайрех. Ты можешь прийти к нам.
Затем, попрощавшись с друидом, выказав ему положенное по статусу уважение, они скрылись в лесу в направлении посёлка.
Риголл подал Дану новые одежды:
– Видишь. Это удобные платья и красивые. Кельтские девушки с удовольствием носят такие. Они хорошо сшиты и украшены соответственно твоему статусу ученицы друида. И это дар. Я пока не стану объяснять тебе, что он значит. Просто семья Эраннана выразила тебе своё… особое отношение. Пока этого достаточно. Ты можешь переодеться.
Она схватила льняные платья из ткани, выбеленной солнцем. Они нравились Дану своей изящной простотой. Она рассматривала их, вертела в руках и удивлялась, что такая мелочь, просто новая одежда, способны вызвать в ней особенный восторг. К тому же, это подарок! Первый раз в жизни. Наверное, сегодня день её рождения. Пусть будет так. Ветер тоже начал любопытствовать. Он растрепал ей волосы, как бы говоря: « Ну-ка, приведи себя в порядок! Заплети косы, как кельтские девушки. Сними свои обтрёпанные обноски, иначе я порву их в клочья!» Она рассмеялась, отвязала бабкин платок от пояса и содрала с себя старые цыганские рубаху и юбки, на которых уже давно не возможно было различить никакого рисунка, кроме дыр. И тут её окутала плотная, как вода океанских глубин, тишина. Только ветер слегка гладил её голые лодыжки. Она замерла…, оглянулась…. Риголл стоял недалеко… Пучок омелы, который он бережно увязывал только что, выпал из его рук, и белые ягоды бусинами запрыгали по камням. Он был очень напряжён, его губы были полуоткрыты, как будто он собирался что-то сказать ей. – Они, эти губы, изогнутые, как лук, стянутый тетивой перед выстрелом, вздрогнули, когда она оглянулась. И лишь на долю мгновения огонь, похожий на жертвенный, вспыхнул в его зрачках. Но этого оказалась достаточно, чтобы обжечь её, пройти сквозь всё её тело ото лба до низа живота. Страх, стыд и… удовольствие…, и ещё что-то приятное и недозволенно болезненное смешались в ней, и она застыла, не зная, что делать, глядя в глаза цвета крепкого травяного отвара, которые уже были спокойны и доброжелательны, как обычно. Он подошёл к ней, поднял с земли цыганский платок и набросил ей на плечи, прикрыв наготу.
– Прохладно. Ты можешь простудиться, а скоро праздник. Красный, сопливый нос тебе не к лицу, я заметил. Иди и оденься.
Потом он подал ей платья, упавшие на камни и улыбнулся:
– Ну же. Иди.
Наконец, она смогла пошевелиться, схватила обновки и бросилась с ними в чащу леса наперегонки с ветром, путавшимся в её босых ногах. Несмотря на холод, ей хотелось омыть своё тело в ручье, прежде, чем надеть чистые, белые одежды, от которых пахло свежей травой. Почти не чувствуя этого холода, она натирала себя глиной, смывала её с тела вместе с остатками прошлой жизни. Она, то смеялась, то замирала, обхватив себя руками, и всё время видела в росинках на пожелтевших листьях, в каплях, невысохших на камнях пылающие глаза Риголла. Она почувствовала ЭТО первый раз в жизни и поняла, что чувствует. Её цыганская кровь не дала бы сейчас ей замёрзнуть, даже просиди она в этом ручье до вечера. «Нужно быть осторожной, не стоит спешить. Я понравилась ему… Он…. Только не торопиться. Всё возможно…, это возможно, но не сейчас. Пока я ребёнок для него. Только ребёнок. Уже не совсем. Не спешить» – мысли свивались в её голове в коконы, снова разматывались, рвались, она никак не могла сосредоточиться и решить, как вести себя дальше. Подумав, что лучше всего сделать вид, что ничего не было, или, что незачем придавать какое–то значение тому, что было, она вылезла из ручья, промокнула воду старой одеждой и надела новую. Платья приятно легли на плечи, мгновенно превратив холод в лёгкий покалывающий жар, сапоги были слегка великоваты, но зато хорошо согревали ступни. Она спрятала рваные юбки и рубаху под большой камень и только бабкин платок снова повязала на бёдра на цыганский манер. Потом она посмотрела на своё отражение в ручье и осталась весьма довольна. Постояла ещё немного, вспоминая цыганскую песню, о девушке, ждущей своего Баро. Это была длинная песня. В ней рассказывалось о неразделённой вначале любви, о колдовстве, о том, как цыганская девушка отказывается от богатого жениха, от помощи колдуньи, от воли родителей и ждёт, и, в конце концов, добивается того, что её возлюбленный приходит к ней ночью. Вообще-то эта песня заканчивалась плохо, как большинство цыганских историй: на утро любовников убивали. Дану такой конец не нравился, и она придумала свой, где девушка со своим возлюбленным убегают из табора, и никто больше их никогда не видит.
Уже немного начинало темнеть, когда Дану вернулась домой. Риголл вышел ей навстречу, услышав её шаги, несмотря на то, что она старалась идти как можно тише. Он был явно встревожен, он ждал и беспокоился, и даже не скрывал этого. О, это было так приятно, она улыбнулась.
– Тебя долго не было. Волосы мокрые. Плескалась в ручье. Конечно, я мог бы догадаться и согреть воды. В следующий раз, когда захочешь, нужно согреть воды.
«Интересно – подумала она – ты считаешь, что я первый раз купалась в этом ручье? Или меня, наконец, стали замечать чуть–чуть по–другому». Правда, она не часто видела кельтов, плещущихся в воде, разве что, в жаркие дни. Да и цыгане не слишком жаловали это занятие. Воду любила она. Ничего странного для рыбьего сна, в котором ветер и дождь – всего лишь часть океана.
Постепенно Дану стала замечать странную вещь: чем лучше и теплее относились к ней окружающие, тем меньше её тело реагировало на холод и сырость. Она забыла свой бесконечный озноб, который сопровождал её в таборе.
Сейчас была глубокая осень, и роса по утрам каменела, покрывая траву мелкими кристаллами, которые приятно покалывали босые ноги.
Риголл вставал обычно очень рано и уходил в лес перед самым рассветом собрать некоторые растения. Она тоже просыпалась и следила за ним тихо, притворяясь ещё спящей. Дождавшись, когда он отойдёт от дома достаточно далеко, она поднималась, быстро сбрасывала рубаху и выбегала наружу. Ветер тут же кидался ласкать её горячее тело, она ложилась на колкую траву и ждала дождя. Как правило, он появлялся хотя бы на пару мгновений, чтобы умыть свою подругу. Она каталась по траве и чувствовала, что тело её становится гибким, лёгким и чистым, что холод окончательно покидает его, и ей не требуется огня, чтобы согреться. После истории с жертвоприношением у неё вообще было сложное отношение к огню. Она понимала и принимала его необходимость, она даже могла смотреть на него, но не доверяла ему и, возможно не любила бы его вообще, если бы не Риголл, для которого пламя было священным. Это примиряло её и с очагом в доме и с друидским костром.