Бабушка говорила и говорила. Заваривала чай и говорила, наполняла чашки и говорила, ела торт и говорила. Рассказывала о своём непростом детстве, о строгом отце, о маме, – усталой, измученной домашней работой, женщине. Потом сразу перескакивала к рассказу о знакомстве со своим мужем, о свадьбе, о рождении дочери, о нелегкой жизни во времена коллективизации, сообщала столько ненужных подробностей, что Влад уже и не надеялся задать ей тот самый главный вопрос, из-за которого он, собственно, сюда и пришел. И только на пятой чашке, когда старушка неожиданно поперхнулась, ему удалось вставить:
– Скажите, Клавдия Андреевна, а вы что-нибудь слышали об Анастасии Самарской.
– Это какой же Анастасии, у нас многих Настями называли.
– Отец ее – Мирон. Он, вроде бы, каким-то фабрикантом был…
– Ах вот ты о ком…
– Там еще в Самаренках их дом стоит заброшенный. Окна закрыты, ставни заколочены.
– Есть такой дом, знаю.
– Знаете? – оживился Влад.
– Знаю, как не знать. История непростая. У нас ее из уст в уста передают. Спроси любую бабку в Самаренках, тебе и расскажут.
«Как бы не так», – усмехнулся Влад про себя и сразу спросил:
– А вы мне ее расскажете?
– Что ж не рассказать, коль ты интерес имеешь.
Бабушка отхлебнула из чашки, откашлялась и закатила глаза к потолку.
– Давне-е-енько это было, скажу я тебе, – произнесла она нараспев. – Слух, помню, прошел – царя, как будто скинули, и всех богатых, кто на простом люде наживался, скоро поганой метлой погонят. Ох, как же мы глупые радовались тогда. Прыгали с девчонками, кричали «ура» до хрипоты, думали, что жизнь другая начинается, что заживем мы все теперь не хуже господ. Бурлили в то время Самаренки, что ни двор – то споры-разговоры. Мужики выпьют, и давай друг друга за грудки хватать. Вот, думали, Мирон Пантелеевич приедет, он-то все споры и разрешит. Ждали-ждали, а вместо него комиссары красные прибыли. Все в кожаных тужурках с револьверами – жуть. Фабриканта нашего, как мы потом прознали, раскулачили, а сам-то он, Мирон, значится, Пантелеевич, вместе с супружницей своей за границу сбежал. Он-то сбежал, а дочь его единокровная Анастасия уезжать отказалась.
– Почему? – решил уточнить Влад.
– Приняла, стало быть, новый порядок. Она оказывается, в каких-то там кружках революционных состояла. Листовки всякие расклеивала. Думала, ей зачтется, а получилось-то наоборот. В Самаренки приехала, в дом свой постучала, а там уже люди другие обитают, штаб организовали. Ты кто есть такая – спрашивают и сами же отвечают, ты есть дочь буржуя недобитого, а значится, классовый враг, поэтому подлежишь высшей мере наказания. Так бы в распыл и пустили. Хорошо, что за нее какой-то комиссар заступился, девка-то она была красивая, сказал: «Со мной будет жить, я ручаюсь».
– Как же так, Клавдия Андреевна, сказал и всё, а любовь?
– Вот глупый, какая любовь? У нее же две дорожки только и было – или к комиссару в жены, или на тот свет. Эх, лучше бы она с отцом за границу сбежала, а так… Мыкалась-мыкалась, а тут и белые наступать стали. Помню, пушки загремели, все ближе, ближе. Красные сразу дёру-то и дали. А Анастасия вроде бы в подвале укрылась, потом уже к белым вышла, чуть ли не с хлебом–солью, а история всё та же получилась. Ты, говорят, у комиссаров прислуживала, значится, к нам тебе дорожка заказана, и опять один к ней жалость проявил. На красоту позарился. Она же не по своей воле, – сказал, – простить ее надо.
– Простили?
– Простили. Вот тут-то она в этого офицера и влюбилась. Они же все ухоженные, все с военной выправкой, с манерами, красавцы – одно слово. Как не влюбиться?
Бабушка ненадолго замолчала, вспоминая, видимо, свою молодость, потом тяжело вздохнула и продолжила:
– Только счастье ее недолго длилось. Красные ночью в дом нагрянули, и всех, кто там был, прямо спящими и порешили. Видать, предал кто.
– А Настя?!
– Настасья-то? Вот тут все разное говорят. Одни уверены, что сложила она головку свою вместе со всеми, другие утверждают, что спаслась, потом по лесам скиталась, там вроде бы зимой и околела, а я помню, что по осени утопленницу достали, из Самарки, точь в точь на Анастасию похожую.
– А вы сами ее видели?
– Нет, не видела, врать не буду, а вот другие…
– Что?!
Влад затаил дыхание.
– Ходили слухи, что встречали ее в поселке время от времени. Кружила, говорят, вокруг дома, всё своего офицерика искала. А дом-то ее, как тогда заколотили, так он и стоит с тех пор никому не нужный.
– Что же, у него наследников нет?
– Почему нет? Приезжал, помнится, в годах семидесятых, гражданин иностранный. Вроде бы, как внук, что ли Мирона Пантелеевича. Ходил, ходил, всё дом осматривал, даже хотел ремонт делать, а как узнал о том, сколько человек в своё время в нем жизни лишилось, так сразу и сбежал. И ты, смотри, к этому дому не приближайся.