— Гы-гы. Гы-гылеб.
— Пи-пидорас. — Праведно вознегодовал Саша.
— Глеб-то? — перевел стрелки Ал. — Ну да, здесь я с тобой согласен.
Мы с Абрамовой переглянулись и ухмыльнулись.
— Вот тебе повезло, да, Ал? — Докуривающий Глеб, все так же глядя в телефон, кратко посмотрел на Алмата, усмехнувшегося и по-пацански подавшего ему руку:
— Никакого пидорства, — отрицательно покачал головой Ал, крепко сжимая руку Глеба, и суровым голосом завершил, — только брутальная мужицкая любовь, — кивнул на Катю, в смеховом припадке стучащую лбом о плечо Глеба, — и вообще, у тебя есть борода, я скажу тебе да.
— Тонкий юмор, — хмыкнула я, задумчиво уставившись на гладко выбритого Глеба. — Прямо тончайший.
— Ты тоже не поняла? — обратился Глеб к Абрамовой, отрицательно покачавшей головой. — На западе «бородами» называют спутниц, подруг и жен мужчин, не желающих распространяться о гомосексуальной ориентации и прикрывающихся постановочными браками и отношениями с женщинами. Таким образом, Алмат Магжанович, опасающийся, что о его предпочтениях узнают поклонники и земляки, тонко пошутил, что при наличии у меня прикрытия, он согласен вступить со мной в половую связь.
— И отношения. — Дополнил Алмат.
— Это само собой. Я тебе что, портовая девка какая-то? Я храню свой цветочек для большой и чистой любви и дам совать его только в первую брачную ночь.
— Сорвать. — Поправила я.
— Это не оговорка, — возразил он.
Мы рассмеялись и Саня, обратившись к Глебу, к концу слегка затроил:
— Когда я говорил, что приму тебя любым, я упоминал, что о подробностях твоей личной жизни слышать н-н… не хочу и п… п-п-п… п…
Расхохотавшийся Алмат начал делать предложения, что там зашифровано за «п-п-п», доводя нас с Катей до истерики, потому что Саня, упорно не обращая на нас внимания, пытался разблокироваться самостоятельно и завершить. Глеб, упрямо верящий в Сашин успех, быстро закипал из-за Ала, вошедшего в раж, и нас с Абрамовой, напоминающих уже охрипших гиен. Разозлено посмотрев на Алмата, после его очередного убийственно панча, он фактически рыкнул:
— Дай ему сказать, что ты до него докапываешься?
— Я? да бог с тобой. Просто Санек…
— Заткнись.
— Так он и молчит же! Я говор…
— Заткнись нахуй, Ал! Просто помолчи с полминуты. Просто. Тридцать. Гребенных. Секунд. Помолчи. — Глеб сжег его вглядом, чем слегка урезал поток девичьих слез, ибо фонтан сатирического изобилия на время прервался. Глеб посмотрел на уже уставшего, но все же идущего к своей цели Саню и велел, — давай, рожай, что ты там хотел.
И Ал, конечно, не удержался:
— На «п» начинается, как я понял.
Нас опять вынесло, а Глеб осатанел:
— Алмат! Ебал я твой рот!.. И не смей разгонять эту фразу! Заткнись! — Он, конечно, повысил децибелы, но не так, чтобы заинтересовались прохожие, в основном используя напалм во взгляде, что только подстегивало сарказм Ала, только открывшего рот, но Глеб рявкнул, — заткнись или всеку, блядь! — Я, сжав губы и подавляя скулеж, шагнула к Алу и обеими руками закрыла ему скалящийся рот и стиснула для верности. Озверевший Глеб перевел взгляд на Саню, — говори. Говори! Для чего я его заткнул, нахуй?!
— П-п… э, п-п-п… а, похуй. — Сдавшись, махнул рукой Саня.
Мы с Абрамовой и до этого момента издающие крики помирающих чаек, сейчас просто на ультразвук перешли. Как только немного успокоились, то нас привлек перекресток в паре десятков метров от нас, откуда донесся зычный вопль:
— Темников!
Обернувшись, сразу наткнулась взглядом на неторопливо сворачивающий на улицу черный крузак, из люка которого торчал широко улыбающийся молодой мужик, снова громогласно прооравший:
— Темников, с др!
Компания через дорогу разразилась какофонией звуков, смеха, возгласов, но это все почти утонуло в первых мощнейших аккордах трека, раздавшегося из автомобиля с настежь открытыми окнами. Великолепный Бон Джови и его не менее прекрасная песня, переводящаяся как «это моя жизнь» врезались в вечернюю суету многолюдной улицы, вплелись в нее, заворожили и завлекли множественные взгляды, но мой был примагничен к человеку, который, улыбаясь, качая головой, неслышно подпевал, так же как и остальные, находящиеся с ними рядом, и наблюдал приближение машины, оглушающей улицу легендарным исполнением, подходящим к припеву.
Мужик в люке с обезьяньей ловкостью выбрался на крышу остановившегося подле компании автомобиля, из которого вышли еще трое таких же сумасшедших как танцующий на крыше, склонившийся и подавший руку Стасу, помогая тому в несколько секунд забраться на машину, разрывающей слегка ветреный вечер будоражащим треком. Прохожие включались, останавливались, подпевали, снимали на телефоны. Невозможно было не обратить внимания на бесчинство, на эйфорию людей, танцующих, поющих, поражающих бешенной неистовой энергетикой.