У меня мурашки пробежались по рукам, когда я смотрела на него, двигающегося красиво, свободно, расковано, улыбаясь и вторя словам, разлетающимся в ветре осеннего вечера, так же как и алые искры из полыхающего фальшфейера, сигнального факела, который одним кратким жестом зажег человек, танцующий рядом с ним.
Ночь укрыла город, освежив его мягкими и трезвящими ветрами. Неоны вывесок и рыжеватый свет уличных фонарей сплавился с алым маревом, окутывающим фигуры, стирающие и глянец лака на крыше внедорожника, и условные рамки сдержанности во всех, кто это видел. Ночь расцветала и он в ней царствовал. Неограниченно и мощно.
Свет фар замедленно проплывающих мимо автомобилей был сожран кроваво-красным свечением, делающим четче силуэт, затянутый в черное. Силуэт, который растворялся. В бьющих битах отставив правую ногу назад, почти к краю крыши, и подаваясь немного вверх и вперед, одновременно с находящимся рядом с ним человеком, освящающим фаером толпу у их подножья. Взревевшую припевом, когда была медленно воздета вверх правая рука танцующего на разрываемом музыкой автомобиле. Он пел, вторил словам и битам, двигаясь непринужденно, неограниченно, наплевательски на то, что о нем подумают, и тем же заражая людей. Таких разных. Как приехавших к нему и для него, так и вовсе незнакомых, проходящих мимо и улыбающихся, впечатляющихся, восторгающихся и местами осуждающих, глядя на творящееся бесчинство, начатое им, размноженное и вышедшее в абсолют. Опьяненное и опьяняющее, ревущее в унисон слова песни, освещая фаерами эту улицу и глаза, поджигая эту ночь и души в унисон тому, кто сейчас, улыбаясь и ничуть не стесняясь, громко воспевал вместе с самыми разными людьми только одно: «это моя жизнь».
Я впервые увидела настолько беспощадно завораживающего человека.
Которого со сцены на широкую публику почитает молодой мужчина, отличающийся смелостью, жесткостью и открытостью своего глобального мышления и высказываний, понимая, что его вот-вот за это притянут, но все же не изменяющего себе и благодарящего его за дружбу.
Которого поддерживает и славит такая разнокалиберная обойма людей и ни один из них не безучастен: кто держит розданные прибывшими фаеры, кто просто улыбается, кто танцует или поет, так же нередки и комбинации действий, но неизменно одно — они были увлечены и вовлечены, они понимали и наречие и подтекст, и отдавали честь тому, кто неукротимо создавал просто безумную атмосферу. И был в этом красив. Во всем и сразу.
Поймала себя на том, что качаюсь в ритм и киваю на Катино подражающее суровому басу Тугариного змея из мультика про Алешу Поповича:
— О-о-о, туда нам надо…
Киваю благодарно, потому что слегка отрезвило. Напомнило о том, что он на другой стороне, спиной ко мне и лицом к ним, отдающимся ему и тому, что он сотворял, эмоционально и без остатка.
Позже я неоднократно вернусь к этому моменту и многое начнет встать на свои места, в том числе и его фактически насилующие мою психику пазлы. Такие, с которыми я впервые в жизни столкнулась и абсолютно не знала как с ними обращаться, чтобы меня не изрезало до критического состояния острыми гранями, глубоко и жестко полосующими всякий раз при неправильном обращении: не прощая ни обман, ни манипуляцию, ни введение в заблуждение и уж тем более агрессию против себя. Дрессурой Стас владел великолепно — он никогда не ломал напрямую, хотя мог и умел. Никогда не пользовался грубой силой, хотя хотел и имел возможности. Но здесь лукавлю, в совсем безнадежных ситуациях Стас применял силу, там тупость оппонента ему другого выхода не оставляла. Он был наблюдателен, дальновиден, и в совершенстве владел искусством войны, чем и пользовался, создавая такие обстоятельства и условия, где неизбежно усмирялся даже самый жгучий сучий нрав, в конце концов, принимающий и диктуемые им правила и начинающий жить так, как Стас посчитает нужным. Потому что самое страшное оружие это интеллект и терпение, такое есть у небольшого количества людей, однако в виртуозности умения пользования им Стасу равных не было. Но все это случится позже, а тогда, в тот самый момент, когда все это разворачивалось перед моими глазами, я испытывала что-то сродни благоговению. Мы ведь нередко восхищаемся теми, кто смелее. Теми, что на порыве, без подготовки и сомнений осуществляют то, что так хотелось бы нам самим, только у них это получается легко и непринуждённо. Естественно. В их природе. Потому что они другие. Свободные, откровенные, открытые. Честные.