Глава 1. В которой я убегаю из дома, встречаю старого бродягу и направляюсь совсем не туда, куда намеревался.
Мне просто не осталось ничего другого — я положил в карман горсть медышек, заткнул за голенище сапога отцовский нож и отправился на Северный тракт искать свое счастье.
Отец решил продать меня на кирасиновый завод, а никто в здравом уме не согласиться работать там за скудную еду, не видя белого света и задыхаясь от едкой вони, которую кирасин испускает, когда его достают из земли.
Но на отца я не держу зла: пожалуй, ему тоже не осталось ничего другого. Лето выдалось такое гадкое, сырое и холодное, репа совсем не уродилась, а что выросло — сожрали власоглавки, дальнее наше поле так и вовсе вытоптали мозоленоги. Посчитав мешки с урожаем, сложенные на просушку посреди храна, отец сказал коротко: «Хватит до сердца зимы». Мать на это только тихо ахнула и бросила на меня короткий, печальный взгляд. И я уж все понял.
Разговоры про кирасиновый завод начались еще прошлой зимой. По вечерам, когда мать штопала одежки сестрам, сидя под тусклым светом шеегрейки, подвешенной в клетке под потолок, отец подсаживался к ней с глиняной трубочкой, набитой самосадом, и шептал: «Он уже взрослый парень, выдюжит. Да и не долго придется — куплю новый трэктэр, землероб Блошка как раз продает, засажу вдвое больше земли и выкуплю его по осени взад, вот увидишь!» Я не спал и громкий шепот отца слышал так, словно он все это мне в самые уши говорил. Тогда моя кроткая мать не позволила ему это сделать. Но теперь дело было уже не в новом трэктэре: нужно купить репы, турнепса, феклы, чтобы прокормиться, да еще и семян, чтобы было что посеять будущей весной.
Вообще-то мой отец работящий землероб, не какой-то там голопень, и земля у нас хорошая, всего лишь один участок у леса. Но в то лето даже самые богатеющие хозяева терпели убытки, и осеннюю ярманку в Туре и вовсе, говорят, отменили. Старики рассуждали, что это наказание за грехи, за непослушание, за слабость, а отец ворчал про Войну и иколокию.
— Что это за иколокия? — спросил я его как-то, когда мы вытаскивали наш старенький трэктэр из глубокой раскисшей от дождей колеи.
Отец глянул на меня, бросил крыло, за которое тянул, и трэктэр с громким чавком сел обратно в грязь. Папаша выбрался на обочину, сел на кочку посуше и, вытерев руки о штаны, достал из-за пазухи свою любимую трубку.
— Иколокия, Натан. — сказал он, подпаливая самосад, — это такая штука, которая управляет всем живым. Когда она хорошая, лета знойкие, дожжы льют нечасто, но сильно, а в остальное время солнце высушивает власоглавок, так что они вовсе почти не успевают попортить репу. Хорошая иколокия, все и растет хорошо, не то, что сейчас.
Я тоже выбрался из колеи и уселся рядом с отцом, наслаждаясь нежданным отдыхом и сладким запахом табака из его трубки. Вот бы еще он дал мне пару раз затянуться.
— А что эта иколокия испортилась из-за Войны? — спросил я.
— Так, — кивнул отец, и протянул мне трубку. — До Войны репа была с твою голову, так. А теперь что? Даже с кулак не вырастает, земля словно через силу ее родит, как мы не бьемся. А дожжы? Сухих дней разве что неделю за все лето наберется. И все после Войны. Да ты давай-ка курево мое взад, ишь...
Я вернул отцу трубку и раскинулся на траве в полный рост. Иколокия представлялась мне женщиной, похожей на жену соседа Липая. Огромная белобрысая баба, такая что издали ее широкое лицо казалось гладкой лопоушниковой голяшкой. И злая, как беременная самка мозоленога. Липай всегда разговаривал шепотом, даже когда она была далеко, потому что на любые его слова она срывалась громозычным криком и страшной руганью. Одна моя мать из всех женщин ладила с женой Липая. Она говорила, что до Войны, когда был жив их малый сынишко Вовчик, его жена была доброй. Война ее испортила, как иколокию.
Раздумывая таким образом, я ждал, пока отец докурит трубку. Было пасмурно и хладно, но свежий ветер успел подсушить траву на высоких местах. По небу с юга на север бежали белесые облака, пустые и прозрачные, излившие свою влагу на землеробов, живших южнее. Голова немного кружилась от крепкого отцовского табака и мне приблазнилось, что там, посреди облак, летят какие-то прозрачные люди. Летят и серебрятся.
Я спросил о том папашу и он, задрав к небу морщинистое лицо, щурился, силясь увидеть.
- То, Натан, небось был залетный фланер, - сказал он, немного погодя.
- Нет, тять, не фланер, - сказал я, - точно не фланер. Они летели как словно дэвы из мамкиных историек, даже не махали руками и крыльев у них не было.
Отец отобрал у меня трубку и дал подзатыльник, чтобы я не болтал чепухи.
- То фланер был, - сказал он твердо. - А ты запростенько и спутать мог.