Кто я такой, чтобы с папашей спорить! Я и не стал.
Только однажды на ярманке в Туре я видел фланер и его летчика. Они привезли в лавку купца тонкую серую шерсть, такую красивую и дорогую, что только жена самого купца и щеголяла потом в серебристо-серой душегрее. Летчик был высокий черноволосый малый, с несходящим румянцем на щеках и тонкими веселыми морщинками вокруг глаз. Он сидел в кабаке «Ясный красный» на почетном месте у окна. К нему подсаживались только самые смелые из наших ребят, а сам я так и не решился.
Фланер же стоял на площади перед Турской управой. Стоял привольно, только что мелкие мальчишки позалазили на его узкие крыла и раскачивались там, хохоча и кидая камешки в побирушек. Фланер я разглядел достаточно, чтобы запомнить и не перепутать с серебристыми людьми, летящими среди облаков...
По осени, когда мы с отцом загрузили в хран последние мешки с урожаем, я залез на чердак, чтобы проверить под стрехой свой тайник. Пересчитал скудные медышки, которые мне удалось скопить - едва ли хватит надолго. Но делать мне было нечего, поэтому я дождался пока все домашние уснут, вытащил из дверного косяка старый отцовский нож и вышел из дома. Так и ушел бы, не оглядываясь, если бы не моя мать. Может быть, она знала, что я нипочем не захочу работать на кирасиновом Заводе, а может быть просто уснула не слишком крепко и услышала, как я выходил. Только она догнала меня у самой калитки и схватила за рубаху.
Я испугался, что она разбудит отца и они вдвоем уж точно помешают мне уйти. Но мать только сказала:
— Не забывай меня, Натан. Помни.
Она дала мне в дорогу печеной репы, оставшейся от вечери, и обняла на прощанье.
Я ее не забыл.
До Северного тракта я добрался к утру, и тут-то, в бледном розовом рассветном зареве, на меня точно свалилось огромное, такое, что едва не разрывало грудь, радование. Словно бы на некоторое время я обрел крылья и взлетел сам над собой, над бесконечными полями турнепса и феклы, тянувшимися по обочинам тракта. Над оставшемся позади домом, над восточным лесом и Турой на закате солнца. Мне даже казалось, что со своей высоты я вижу, как далеко на Севере поблескивает в солнечных лучах холодное Море.
К обеду небо затянуло тучами, закапал дожжь, но мне все было нипочем. Я быстро, даже почти не запыхавшись, дошел до поворота к дому Липая, помахал знакомой одинокой сосне посреди льняного поля, перешел речку Лисицу через широкий каменный мостик и почувствовал усталость только когда вдалеке показались широкие приземистые избы и управа Саженок.
Изморось к тому времени вымочила мою одежду насквозь, и я уже предвкушал, как в тамошнем кабачке усядусь к самому огню, возьму кружку самого дешевого сидра, чтобы кабатчик меня не погнал, и просижу, может даже до самого утра следующего дня. Что делать дальше — я в ум не брал. Надеялся на то, что наймусь к кому-нибудь в работники. Для своих годов я был рослый и мог надеяться, что найдется хотящий заплатить за меня кирасиновый налог.
Но моим мечтам о тепле в тот день не суждено было сбыться. Едва Саженковская церковь перестала быть туманным призраком, а нарисовалась отчетливым острием, разрезающим низкие тучи, я услышал позади себя тревожные звуки — тарахтение трэктэра. По некоторым особенным причихиваниям и подвываниям, я точно опознал голос нашего старенького мотора и понял, что отец решил не пожалеть кирасина, догнать и вернуть меня взад.
Меня охватил ужас — спрятаться на дороге было некуда, добежать до Саженок мне не успеть, и хотя в полях звуки разлетаются далече, скоро отец меня увидит, и тогда не миновать мне черпать кирасин до самой смерти.
Не помня себя я бросился через поле к синевшему на востоке леску. Я надеялся спрятаться в зарослях лопоушника, еще не совсем увядших от зимников, но не успел. Трэктэр позади меня чихнул, хрюкнул и снова затарахтел пуще прежнего. Оглянувшись, я увидел, что отец направил его по полю наперерез.
Так, как тогда, я не бегал больше никогда в жизни, выронил кулек с мамиными репками, потерял шапку, но знай переставлял ноги, не обращая внимания на кочки и только боясь оступиться, запутаться ногами в высокой рапсовой стерне.
— Натан! — крикнул отец. Его окрик должен был остановить меня, но на самом деле только подстегнул, словно зайца пищальный выстрел. Я перепрыгнул через неглубокий ров, отделявший поле от лесной опуши и шмыгнул за кусты лопоушника. Трэктэр за моей спиной фыркнул и замолчал. Я оглянулся и увидел, что передние колеса трэктэра накрепко застряли в вязкой глине. Отец вылетел с сиденья и теперь, тяжело вздыхая, поднимался из грязи.