Я вздохнул.
— Отец собрался продать меня на кирасиновый завод. Репа не уродилась, а у меня еще две сестры-малолетки, кормить зимой нечем будет.
Боян кивнул:
— А ля герр ком а ля герр.
— Чего? — переспросил я.
— А, неважно, — отмахнулся он. — Так ты, значит, в Столицу намылился?
— Не, — ответил я и вздохнул. - В Саженках думал наняться в работники.
Боян не ответил, но я и сам видел, что план мой так себе. По чести сказать, в глубине души я надеялся как-то пережить зиму, а весной, к севу, вернуться в родной дом на отцовские поля. Весной ему понадобятся еще одни руки и он с радостью заплатит за меня кирасиновый налог. Надо только где-то перезимовать…
- Может, ты знаешь местечко, где нужен был бы хороший работник? - спросил я без особенной надежды.
Боян не отвечал, погрузился в свои мысли и сидел, почесывая сизый нос, бурчал животом, переваривая мамкины репки. Потом пошарил в пазухе, достал из под рубахи малую трубочку, вырезанную из тыквы-горлянки. Хорошей, тонкой работы...
- А нет ли у тебя, друг мой, еще и отцовского самосада? - спросил Боян задумчиво.
Я не ответил. Смотрел на знатную трубку подозрительно. Небось этот Боян ограбил кого в Саженках или тишком потащил дорогую вещицу.
Боян заметил мой интерес и объяснил:
- Осталась от прежних тучных лет, да только с неделю уж не было в ее чаше ни листочка табака, только подсохший мох, семена лопоушника и прочая дрянь.
- Нету табаку, - сказал я.
- То-то и оно. Нет ничего в нашем мрачном полумертвом мире. Нет радости, нет надежды. Только такие юные дурачки, как ты, Натан, могут еще на что-то надеяться. Например, найти работы в мерзейшем и ничтожнейшем городишке вроде Саженок.
Я молчал, чувствуя горечь во рту. Сладкий вкус мамкиной репки уже совсем поисслюнявился.
- Ох, да и что сказать, - продолжал бубнить Боян, - был ты землеробец, мог бы стать заводским работником, а стал бродягой, совсем как я, старый писака. Хинк иляэ лякримаэ.
Он наклонился к земле, пошарил по ней грязными пальцами, вытащил пучок сухой моховины и прямо с серой земляной пылью принялся пхать ее в трубку. Аж я сжалился, пошел порвал ему сухих листов хмеля.
- Нельзя землей дышать, - сказал. - Землей мертвецы дышат.
Боян взял у меня листы, набил трубку и закурил, пощелкав большой мишметалловой зажигалкой, которую тоже незаметно вытащил из лохмотьев, служивших ему платьем.
- А ты, Натан, пожалуй что настоящая табула раза, - сказал он, блестя глазами, когда трубка раскочегарилась и ему удалось наконец вдохнуть дымка. - Да не хмурься, я не обидеть тебя хочу, а совсем напротив — похвалу тебе воздаю. Пусть у такого старичины, как я, и нет никакой надежды, а для тебя теперь наступает время широких возможностей. Весь мир перед тобой, спира, спера!
Ничего я не понял. Он постоянно вставлял посреди обнычных слов что-нибудь непонятное да еще с такой подковыркой, что и остальные, понятные, слова, словно бы пошатывались на своих местах и переставали казаться знакомыми.
- К примеру, Натан, почему бы тебе не сделаться пилотом? Авиатором? Летуном? А? Пилотом быть хорошо, друг мой, пожалуй в нашем полумертвом мире лучше всего быть именно пилотом. Одна девочка, ты ее не знаешь…
Боян задумался и даже пустил большую каплю из тусклого глаза, сидел, курил, шмыгал носом, так и не досказав, что за девочку я не знаю. Я уже хотел переспросить, как он вытер нос рукавом «салопа» и продолжил вовсе не о девочке.
- Знавал я парочку лихих парней, которые бороздили небо на своих легких фланерах. Летали в самую лютую непогоду и ничего не боялись.
— Это когда ж ты знавал их? И где же это было?
— Был знаком, — ответил Боян задумчиво. — Точно был знаком. С одним из них, звали его на старинный лад, Варахаил, мы даже были лучшими друзьями. А познакомились мы в веселом городе Ахангельске — лучшем городе на всем северном побережье!
— А не он ли, Вара… хал, приезжал в Туру на ярманку два года назад? — спросил я, потирая вспотевшие ладони об штаны.
Боян Береза приподнял кустистые брови и посмотрел на меня с презрением:
— Два года назад? Нет, малец. Вара пропал в небе в первый год Войны, задолго до твоего рождения. Тогда мы думали, что быстро закидаем врага бомбами и весело отпразднуем победу. Никто не подозревал, что Война затянется так надолго... Ох, Натан, хероем калцас… Но, прочь сомнения! Послушай, что я скажу тебе, малец. И знай, что старый Боян Береза уж верно не говорит глупостей. Нам с тобой, раз уж всемогущий случай или воля святого Провидения, свела нас, теперь по пути. Доберемся до славного Ахангельска и заживем! На берегу моря, на самом обрыве, расположена фланерная площадка. Многое множество, сотни, а может быть и тысяча фланеров взлетают в небо над Ахангельском на рассвете. В этом славном городе живут пилоты и купцы, все богатые, хлебосольные люди, мы бы там славно набили бы животы в кабаке у Толстого Вячеслава. Добраться туда — отличная, отличная идея. Послушай меня, Таш, судя по тому, что ночевал ты тут, в голоде и холоде, а не в теплом кабачке в Саженках, ты и сам понимаешь, что туда тебе не к чему соваться. Ну и мне, признаться, делать там нечего. Честно говоря, тамошние хозяева — ужасно скаредные люди.