– Значит, без работы не останусь.
– Думаешь, так и будешь болтаться, где вздумается? Чтоб ты знал: у меня с собой целая кипа рунического снотворного и приказ доставить тебя в Лунноярск любой ценой. Кажется, у князя на тебя вполне конкретные планы.
– Посмотрим, – неопределенно буркнул Даня. Где столица – там и политика, где политика – там и всякие неприятности. Ну нет, хватит с него. – Ты отправишься со мной в ущелье?
– А для чего еще мне было волочь сюда столько снаряжения и провизии? – спокойно ответила Поля, и Даня снова обрадовался. – Мы с Егоркой порылись в библиотеке, но по ущелью ничего нового не нашли. Он там умирает от зависти, что у меня приключения, а ему приходится корпеть над учебниками.
– Завтра с утра и пойдем?
– Да ты же весь извелся от скуки! – догадалась она. – Неужели даже на разведку не сходил?
– Сходил, – неохотно признался он, – но одному ужасно тоскливо. Вокруг камень, даже поговорить не с кем. Я шел, шел, а потом так одиноко стало, фу. И я вернулся, при этом чувствовал себя очень несчастным, как будто мне снова пять лет, а вокруг чужая семья.
– Ты просто слишком впечатлительный.
– Посмотрим, как ты отреагируешь на ущелье.
– Никак. Я черствая.
Они приблизились к деревне, и теплый свет вывески упал на Полино лицо – плавные линии, нежность золотистой кожи, невыразительность матовых глаз, ленточки в волосах. Черствая? Скорее безмятежная. Она была как красивый пейзаж: можно долго и с наслаждением любоваться, но не согреться в ее объятиях.
– Тогда почему отправляешься со мной в ущелье, черствая ты моя? – Даня заправил пушистую прядь ей за ухо.
Пальцы скользнули по теплой щеке и благопристойно отодвинулись.
– Я слишком долго не покидала избушку, и теперь мне все время хочется куда-то ехать или идти.
– Как ты вообще попала в тот лес?
По ее лицу скользнуло сомнение, но потом Поля пообещала:
– Я расскажу. Только не здесь. Вдруг ты решишь хлопнуться в обморок.
– Я? В обморок? – поразился он.
– С твоей-то впечатлительностью.
– У меня работа такая! Нельзя разговаривать с духами, оставаясь толстокожим.
Поля хмыкнула и направилась к домику.
Туристическая деревня спала, и даже Гуля не выглянула из своей сторожки.
Даня едва дождался, когда Поля закончит ополаскиваться и вернется. Ее волосы были мокрыми, и это напомнило Чуду. В просторной футболке и широких штанах, она уселась на топчане, прижавшись спиной к деревянной стене.
Погасив верхний свет, оставил включенным фонарик, который погрузил небольшую комнату в таинственный полумрак с причудливыми тенями. Устроился напротив Поли, подался вперед, упершись локтями в колени.
– Рассказывай, – попросил подрагивающим от нетерпения голосом.
Даня любил интересные истории, а прошлое Поли его интриговало неимоверно.
Помолчав, собираясь с мыслями, она медленно заговорила:
– Я не знаю, сколько лет провела в избушке. Там время течет иначе, и непонятно, прошел год или столетие. А до этого… Помню солнце, бескрайнее небо, пшеничные колосья, которые волновались на ветру. Помню дожди и запах земли, помню руки земледельцев и праздники урожая, где мне приносили щедрые дары.
– Ты была тьеррой, духом поля? – Даня понял, что нисколько не удивлен, не зря он выбрал для девочки такое имя, что-то почувствовал еще там, в избушке.
– Наверное. И я помню, как однажды узловатые пальцы одной старухи сорвали мои колоски и сплели из них куклу, заключив меня в неволю. Помню ритуальные наговоры и древнюю силу. И чужая память принесла мне множество колыбельных, с начала мира, с каждого его закоулка. И я пела и пела. И не было больше солнца, и не было больше неба, и все, что осталось вокруг – крохотная избушка, и рядом была только старуха, которая медленно умирала. А потом пришел ты.
Она и сейчас будто пела, и Даня, завороженный, убаюканный, незаметно для себя покинул топчан и опустился перед Полей на колени. Вот оно небо – прямо в ее глазах. Вот оно поле – в ресницах и волосах. Вот он ветер – в ее голосе. Что может быть хуже для свободного духа, привыкшего к вольным просторам, чем оказаться заточенным в крохотной избушке?
Она невесомо коснулась его лица.
– Думаю, моей хозяйке надоело умирать, и она захотела покончить со всем одним махом. Она открыла для тебя дорогу – я помню твои раны, с такими не ходят. С такими ранами истекают кровью и испускают последний дух. Она промокнула мною… тем, чем я тогда была, соломой… все эти страшные укусы, разрывы от когтей, глубокие царапины… А потом был выброс силы, всей, что у нее осталась. И меня зацепило, не могло не зацепить. Так я стала… не знаю толком, кем именно. Уже больше, чем дух, но меньше, чем человек.