Во я дурак... Но у меня же всё серьёзно.
А вот и моя вероломно-неуклюжая рука.
Небо моментально съехало куда-то в сторону, с булькающим шорохом за экраном мелькнули чёрно-серые тени. Тишина и темнота. Слабый отсвет – луч фонарика?
Всё? Одиннадцать часов темноты и тишины? И никакого, кстати, хрюканья.
Тогда... как мой телефон оказался снаружи?
Я осторожно, минуты по три, начал перематывать видео. Картинка не менялась. Ха, картинка. Великолепно-чёрный экран. Но вдруг эта чернота побежала едва уловимыми волнами. Или мои глаза от напряжения или со скуки решили устроить себе развлечение.
Нет, всё-таки картинка двигалась. В смысле, двигался мой телефон. Неведомая сила бережно и почти бесшумно качала его как на волнах. Ещё пара минут и телефон задрожал, яркими штрихами по экрану пронеслись белые огни, вернулись и застыли на месте. Огни фонарей далёкой деревни.
Камера уставилась в тёмное поле. Казалось, что время застыло в полной тишине. Я успел раз десять клацнуть по бегунку, когда наконец заметил движение. Что-то пронеслось мимо, шурша соломой и тихо похрюкивая. Неразличимый сгусток темноты. Ещё один. Ещё.
Камера слегка вздрагивала и через пару секунд с экрана на миг исчезали далёкие огни. Что-то то и дело вылезало из соломы и быстро скатывалось с холма в сторону деревни. Что-то зло и тихо посмеивалось, и тут же растворялось в темноте.
Телефон тряхнуло так, что он съехал вниз ещё немного. С едва слышным похрустыванием мимо степенно прошагало что-то большое, высокое и тонкое. Его шаги зафиксировали поочередно гаснущие огни деревенских фонарей. Чехарда чёрных полос и далёких лучей на чёрном фоне.
В поле раскричались перепела. Наперебой они отправляли всех «подь-полоть» и «спать-пора». Но мне же слышалось в их криках «в-путь-пора» и «идём-карать». Издали донеслось жалобное повизгивание собаки. Перепела замолкли.
А ведь там, примерно под тем крайним фонарём стоит наш домик и я на крыльце. Слушаю тишину, вдыхаю удушливый соломенный воздух и, даже не подозреваю, что с поля на деревню надвигается нечто. То, что родилось в стогу соломы под фашистскими пулями. То, что раз в десятки лет просыпается от голода и жажды. То, что призывается изнурительной жарой, и сводит с ума перепелов. То, что забирает жертву, оставляя на месте пиршества клочки... Я закусил тыльную сторону ладони и впился глазами в экран. Чернота. И тишина. Я воткнул наушники, стараясь расслышать хоть что-нибудь. Но по правде, я совсем не желал слышать это. И видеть то, что уже увидел. Но обратной дороги нет, а пока «мишн не комплит» ещё страшнее. Этот хоррор лучше смотреть до конца.
Я снова и снова щёлкал мышкой вдоль узкой зелёной полоски на чёрном фоне. Всё та же темнота и тишина. Нервы сдали, и я с психу ткнул почти в самый конец ленты.
Я увидел их. В густом тумане из-за склона поднималась фигура, похожая на воздушного человека. Того самого, сшитого из ярких тонких тканей, что под напором воздуха в своём пустом теле танцует странные танцы на рекламных акциях... Только этот был песочно-серый и двигался тяжелее. Он медленно переставлял длинные, надломленные тростинки ног, руки, похожие на сушеные стебли, волочили по земле громоздкую ношу. Белые, пустые глаза смотрели прямо в камеру телефона. Рот – длинная, почти до середины тела, продольная щель, хищно приоткрывалась, выставляя напоказ чёрную гниль его нутра.
Захлебываясь слюной, хлюпая и урча, вокруг него суетились какие-то мелкие твари, будто небрежно связанные вместе охапки соломы. Под косматой гривой маслянисто поблескивали абсолютно чёрные, большие, круглые глаза и ниже плотоядно улыбался зубастый рот. Живые соломенные кучки торопливо перебегали с места на место, путались под ногами у большого, сталкивались и, жутко хихикая, разбегались.
Только теперь я разглядел, что за ношу тащил высокий соломенный. Человеческое тело. И я уже точно знал кто это. Белая футболка Расима превратилась в грязные лохмотья с кое-где проступившими розово-пурпурными пятнами. Высокий цепко держал его запястья, тянул за собой. Ноги парня безвольно волочились по пыли.
Так вот откуда две неглубоких борозды на дороге.
Расим не сопротивлялся, а только жалобно мычал, поскуливал и плакал. Устало, обречённо, безумно. Один из мелких соломенных подбежал сзади, подхватил его ногу, облизал пятку и куснул. Кровь брызнула на соломенную шкуру. Тело Расима выгнулось, изо рта вырвался хрип.