Да, есть огромная разница между жестокостью совершаемой бессознательными существами, и расправой, что учиняют разумные, расчётливые твари.
Не знаю в какой момент я согласился снова ехать в Михайловское. Моя супергёрл долго рассуждала об освобождении их несчастных душ, прекращении, раз и навсегда, этого кошмара. По её мнению, достаточно было сжечь ту соломенную кучу...
– Ирин, та солома сгнила полвека назад. Не думаю, что это файер-шоу будет иметь хоть какое-то отношение к нашим соломенным.
– Не месте посмотрим, – заявила моя Валькирия.
Пригородный автобус под номером маршрута «300-К» визгливо затормозил на знакомом повороте, с хлопком открыл двери, выпуская нас, и, отрыгнув тёмное облачко выхлопов, рванул дальше.
И какому умнику пришла в голову мысль маршрут трёхсотым обозвать? Что-то мне вдруг сильно не понравился этот намёк судьбы. Ох, и зря я об этом подумал. Не надо было…
Двадцать четвертая осень нашего молодого века выдалась на редкость тёплой и сухой. Стояло третье за сезон бабье лето. Мы спускались к деревне от автобусной остановки по песочной дороге. Невысокое солнце пригревало плечо через рукав, слепило глаза, размывая окрестности радужными бликами. Над деревней стоял густой, сладкий аромат спелых яблок и прелой листвы.
Хоть не соломы…
Мы прошли мимо старенького домика Агнюши. Я знал, что тётушка убрала огород и уже недели две отдыхает от трудов праведных в городе. Дом грустно посмотрел на меня белесыми тюлевыми глазами. Вся деревня будто вымерла. Тишина повисла в прозрачном воздухе тонкими поблескивающими паутинками.
На повороте, к пронзительно-прощальному запаху осени начал незаметно примешиваться сладковатый, тошнотворный душок гниения. Едва слышимое дыхание тёплого ветра приносило его от придорожного куста тальника. Там, в побуревшем, сухом сорнотравье, чуть присыпанная узкими, жёлтыми листочками, лежала мёртвая собака. Довольно крупная дворняга пыльно-серого, мышиного окраса. Она валялась, вытянув острую морду под куст, а её облезлый, грязный хвост лежал почти на дороге. Задние лапы были неестественно поджаты к животу, словно она всё ещё пыталась отползти с пути. Несколько полусонных золотисто-зелёных мух нехотя взлетели, когда мы прошли мимо. Шкура псины на боках уже начала проваливаться, чётко выделяя рёбра и кости таза. Со стороны спины в песочной пыли чернела засохшая лужа крови. Ира потянула меня прочь. Да я и сам был рад оторваться от этого жутко притягательного зрелища.
Не знаю, что заставило меня резко обернуться через пару шагов... Собака вытянула ноги и снова подобрала. Таким судорожным движением, будто во сне. Я остановился, приглядываясь.
– Мить? – Иринка потянула меня за рукав.
Собака не шевелилась и выглядела абсолютно – железобетонно – мёртвой.
– Показалось, – мотнул я головой.
На поле перед соломенной кучей валялись обрывки бело-красной ленты. Интересно, криминалисты наверняка нашли здесь мои следы. А то, что я об этом вспомнил только сейчас, может значить лишь одно – то, что я вне подозрений. А ещё – и это уже совсем хреново – местная полиция в курсе присутствия таких тварей на вверенной им территории.
Уф-ф ...
Ирина присела у подножья соломенной горы. Дрожащими руками достала из кармана зажигалку. Зубчатое колёсико с треском прокрутилось под пальцем. Ещё раз. Ещё. Даже искры не выбилось.
– Давай... – я перехватил её руку. Хотя сам до сих пор сомневался в эффективности нашей затеи.
Маленький огонёк слегка прикусил мой палец, и я пересадил его на сухие стебельки. По золотисто-серой поверхности катушки с тихим шёпотом безумца побежали прозрачно-розовые, тонкие лепестки, оставляя за собой чёрную полосу, быстро покрывающуюся белыми хлопьями пепла, старательно выедая каждый сантиметр, скручивая былинки в серые хрупкие завитки. Огонь разрастался в тригонометрической прогрессии, во все стороны, моментально схватывая предлагаемые угощения.
Было что-то дико грандиозное в этом бесконтрольно-страстном, необузданном пиршестве. Ледяными иголками по спине прокатилось осознание момента потери контроля. Вот только что, секунду назад, ты мог остановить это, припечатав подошвой кроссовки, одним движением раздавив росток пожара. А теперь уже не приблизишься, руки не протянешь, пекло сожрёт тебя – своего создателя, и не подавится. Иришка отступила дальше, оттаскивая меня за рукав. Я окинул взглядом дело рук своих. Куча полностью почернела, огонь ушёл на глубину, разведывать неизученные уголки этого соломенного мира. Между катушками вертикально вверх вырывался раскалённый воздух, плазменно-прозрачный, текучий. Из соломенного нутра слышался тяжёлый, натянутый гул, упругими волнами вместе с жаром накатывалась ощутимая кожей вибрация воздуха. А потом повалил дым. Плотный, сизый и белый, серый и жёлтый, густой и разбавленный завитками прозрачного огня, снова пробивающегося на поверхность. Чернеющий с каждой секундой. Дымом не то что не пахло. Он просто заполнил нос и горло, протянулся по бронхам угольной паутиной и забил лёгкие комками саже-чёрного войлока.