В некогда вылизанном до последней травинки огороде теперь неприступной стеной вырос бурьян. Лишь у самого выхода из двора остался небольшой пятачок густой низкой травы.
Санёк грустно присвистнул и присел на ступеньки.
Я протянул ему свой никотиновый стек.
– Не крепковато для тебя, братишка? – хмыкнул он, отрывая серебристую полоску.
– Синих не было, – буркнул я, – тяни до половины.
– Мить, я думал здесь как-то попроще будет, – Санька выпустил белоснежный дымок вместе со словами, – чего-то я припух слегка от этого абандона.
– Так может и фиг с ним? Поехали обратно.
– Не могу, я Алинке обещал. И Мия очень хотела посмотреть, как бывает за городом. Ей неинтересны потешные фермы с коровками и курочками. Насмотрелась. Да и Алинка скучает по своей деревне. Но там совсем беда... не прорвёшься.
Санька замолчал, наблюдая за тающими под ногами белесыми хлопьями стека. Я тоже молчал, обдумывая своё рациональное желание уговорить брата уехать обратно и непреодолимое, чисто мальчишечье, хулиганское стремление остаться здесь на пару недель. Вспомнить своё головокружительное лето. Самое настоящее, а не то, что всё чаще просачивалось в память.
И я уже знал, что останусь.
Пока мы перетаскивали из машины и настраивали триммер, бензопилу и экспотул, пол в избе застыл. На ровной, глянцевой поверхности проступили причудливые узоры из невиданных растений, диковинных птиц и зверей, а может и рыб.
– Мия будет в восторге, – Санька с удовольствием оглядывал своё творение, – Олси-про марку держат.
Я присел на корточки, погладил тёплую и удивительно мягкую поверхность. Вспомнил тётушкины разноцветные половички, слегка загрустил. Но здесь Санёк хозяин, пусть делает, что хочет.
Мы соорудили нехитрый обед из консортных продуктов, оставив содержимое экопакетов на ужин.
– Сань, а ты помнишь вкус СТАРОЙ колбасы? – сам не зная зачем, спросил я.
– Такой же, – брательник подхватил на вилку поросячье-розовый кружочек.
– Ни фига...
– Тебе так только кажется. Мне дед тоже втирал, что раньше продукты были вкуснее. А из экопакета в рот не вломишь. Зато натуральные – белки, жирки, углеводы, как тогда. Просто мы были беззаботнее, от того и солнце казалось ярче, и небо выше, и еда вкуснее, и девчонки красивее...
– Не, у консорта какой-то безвкусный привкус... Не знаю, как объяснить... ощущение пустоты. Эко-еда и то, хоть что-то в себе содержит. А эти недопродукты...
– У тебя, по-моему, в душе пустота, – брат смотрел на меня исподлобья, красноречиво, – потому что ты один.
– Не начинай, Санёк, – предостерегающе фыркнул я.
– Мить, почему? Ты можешь хотя бы брату рассказать, почему?
– Я сюда не исповедоваться приехал. Доедай свою недоколбасу и пошли огород чистить.
Санька понимающе примолк. Быстро управился с остатками и сел наматывать леску для триммера. А я решил осмотреть фронт работ.
Ха! Осмотреть. В прыжке и то ничего не видно. Серебристая, пахучая полынь выше головы, кое-где чернобыльник и ещё какие-то невспомнившиеся мне травы.
А вокруг тишина. Оглушающая, давящая, бесконечная. До звона в ушах заполненная музыкой кузнечиков и жужжанием тысяч прозрачно-слюдяных крыльев. Выгоревшее от солнца небо с редкими здесь искорками дронов. И стеклянный воздух, без привычного привкуса СОРа.
Но здесь пахло чем-то ещё. Неуловимым, но знакомым. Чем-то, помимо приторной горечи полыни, пересушенной земли, старой древесины и всех остальных обычных деревенских запахов.
Не, экспотулом работать намного легче. Под его блестящими на солнце ножами аккуратными снопами ложились мне под ноги охапки полыни, гордо падали поверженные в бою раскидистые репейники, укладывались шёлковыми полотнами заросли осота.
Ограничитель экспотула упёрся в остатки забора. С сочным хрустом повалились толстые стебли лебеды, и я заглушил мотор.