– Лебеду у забора повыдергай... – прошелестел давно забытый голос у самого уха.
Сразу вспомнились горячие лучи солнца на моих обгоревших плечах, тянущая боль в усталых руках и невыносимое жжение в груди от одной только мысли, как же давно я не видел Иринку.
Вот чёрт, действительно, как же давно…
Я вернулся на исходную позицию у двора и начал новую полосу. Санька жужжал триммером где-то в палисаднике перед домом. По сравнению с огородом, там почти газон.
До вечера мы вычистили весь огород. Я даже смог вычленить в бурьяне несколько кустиков смородины и крыжовника. С ягодами. Настоящими, не консортными. Мия будет рада. Из машины Санёк притащил дегидрат. Пока расстилали, ровняли, заливали водой из скважины – совсем стемнело. Зато на утро у нас будет прекрасный изумрудный газон с низкой шелковистой травой, ромашками, колокольчиками и чем-то там ещё. Санька заявил, что выбирала Алинка, а ему главное, чтоб без крапивы.
Мы так устали, что экопакеты улетели на ура. Даже ненавистный Саньку целлюмин, призванный имитировать творог, он уплёл за обе щеки. И разговоров больше не заводил.
Завалился на старый, тоскливо-скрипучий диван, укрылся изотермом и захрапел. Мне был великодушно уступлен надувной матрас.
Несмотря на комфорт спального места, мне не спалось. В голову лезли воспоминания десятилетней давности. Или их заменители.
Память удивительная штука. Бывает словно срабатывает предохранитель и те события, что могут разрушить психику, стираются. То есть, ты, конечно, помнишь, что случилось, но это не царапает душу, не рвет на клочки, словно это было не с тобой. Словно реалистичное, красочное кино. И параллельно накатывает мутными волнами, выборочно высвечивая отдельные эпизоды, образы, слова и лица, какая-то чужая, другая, новая история. Интересная история.
Но мне сейчас хотелось, чтоб ощущения реальности вернулись, чтоб я вспомнил абсолютно всё, прочувствовал заново. Заполнил пресловутую пустоту внутри. Санёк был прав. Поэтому сегодня я здесь...
Ещё одним настоящим воспоминанием стал густой и тяжёлый воздух, что огромным котом-увальнем уселся мне на грудь, не позволяя сделать вдох. Ощущений добавило ужасно тёплое одеяло. Точно такое, как у Агнюши.
Я резко поднялся и вышел из душной комнаты.
Ступеньки дворового крылечка тихо скрипнули. Я поднял вытянутый Саньком до одной трети никостек. Запустил разогрев. В чёрное небо полетели снежные хлопья. Сделав полукруг, они бесшумно осыпались к моим ногам. А я не торопился вдыхать. Мне хотелось настоящих сигарет. Я успел покурить их пару лет, до заполнения рынка вейпами и введения квот. Жаль, хорошее было время...
Хлопья никостека ещё таяли у двора, а я уже шёл по зыбкой и мокрой паутине распускающегося гидратированного газона.
В воздухе стоял густой, хоть ложкой ешь, привычный запах. Чего-то...
И нет, точно не соломы.
В самом конце участка за ветхим забором высился стеной тот же густой бурьян. Днем, поглощенный работой, я не рассматривал, что там за ним, следил только за работой экспотула. Но то, что я увидел сейчас, проявило в памяти ещё несколько незасвеченных кадров. Воспоминание подкатилось под ноги ледяной волной, поднялось до пояса, потом до груди, перехватывая дыхание, сдавливая плечи, накрыло с головой и тут же отхлынуло, словно само испугалось такого стремительного сближения.
Там, в зарослях полыни лежала золотисто-серая катушка соломы. А за ней ещё одна. И ещё. В темноте легко угадывались очертания их покатых боков. Они словно плохо прятались в засаде, нехотя создавая видимость маскировки.
И чем дольше я смотрел туда, в темноту, тем отчётливей вспоминалось, что днём их за забором не было.
Небо медленно вращалось надо мной, перемигиваясь звёздами, неторопливыми светлячками спутников и габаритными сигналами неугомонных дронов. Под бархатным куполом разливалась тишина, настоящая, беспрекословная, без посторонних примесей. Дистиллированная чернота.
А потом из этого концентрата тишины появился звук. Долгое, глубокое и протяжное: «А-А-А-А-А» зависшее на одной ноте, низкое, на границе инфразвука, словно горловое пение тибетских монахов, словно тяжёлый выдох древнего исполина. Голодное гудение огня в тесном жерле. Звук растекался над тёмным полем, накатывал волнами, набирал силу и всё больше понижал тональность, до самого предела, до ощутимых колебаний воздуха, до дрожи земли. Я закрыл уши ладонями, и волна швырнула меня на колени, я упал в пухлую перину разбухшего газона. Крепкие стебли опутали руки и ноги и потащили куда-то вниз, в чёрную глубину. А в ушах так и гудело «А-А-А-А». В нос ударил тошнотворный, сладковатый запах керосина, перед глазами разлилось ослепительное свечение пламени, всего лишь на доли секунды, а потом всё заволокло непроглядным дымом.