– Ты здесь надолго, что ли?
– А что? Всю жизнь на консорте? Люди, вон, выращивают себе. Чем я хуже? Раза два в неделю приехать для поливки и отопления. Зато НАСТОЯЩАЯ еда. Даже экопакеты не нужны будут. Ты, кстати, видел какую красоту поставили на участке Соколовых?
– А ты не знаешь, кто теперь хозяева? – разговор об Иринкином доме вызвал новую болезненную волну воспоминаний. Совсем свежих. «Здравствуй, Мить». Даже голос не изменился. Все такой же нежный и звонкий.
– Откуда? – равнодушно пожал плечами Саня.
– Просто она сегодня здесь. Я её видел.
– Иринку? И как она?
Я отвернулся, делая вид, что разглядываю стеллаж с инструментами.
– Даже не поговорил? – с надеждой спросил Санёк. По моему молчанию он догадался, что дела плохи. И не стал больше приставать.
Мы смогли выгрузить большую часть хлама. Кое-что Санька прибрал для своих нужд.
Да, обживается братец. Ага, и я за компанию.
Позвонила Алина. Сказала, что они с Мией соскучились и готовы к переезду. Сашка сорвался с места.
Буквально на ходу спросил, не передумал ли я оставаться здесь.
Я не передумал. И тому были теперь как минимум две причины. Первая – Иринка... А ещё я просто не хотел оставлять брата, Мию и Алину без присмотра. Ведь они не знают, что изредка происходит здесь тёплыми августовскими вечерами. То есть происходило... в какой-то другой реальности.
Санёк побросал в багажник мешки с мусором, а мне было поручено обследовать чердак и – на кой-то чёрт – погреб. Старенький Санькин «Дастер» вовсю соответствовал названию, пока не скрылся за поворотом на горе, оставив в воздухе над дорогой золотые и сиреневые облака пыли.
Под изоланом доски жалобно вздыхали, а может их слышало только моё хулиганистое воображение. Но сейчас я ощутил какое-то особенно тоскливое, бесконечно тянущееся одиночество. Чердак угрюмо не выдавал ни одной своей тайны, по элементарной причине отсутствия таковых, а полузасыпанный погреб предложил мне порыться в залежах старой обуви, каких-то тряпок, пыльных и пустых банок и бутылок. Я вежливо отказался.
Солнце зависло в зените, даже и не думая снижать градус накаливания. Стояла сушь. Жёлто-серая, мутно-сиреневая, пыльно-охристая. Как и в то лето.
От безделья и жары в голову начали просачиваться уж совсем дурацкие мысли.
Мы что-то изменили своей скоропалительной выходкой. Сдвинули мир. По идее, теперь не должно быть никаких Соломенных. Солому мы сожгли, ребята остались жить, наверно... А может, их и не было никогда? А Белая Соня? Откуда она взялась? И как в одной голове могут уживаться настоящие и искусственные воспоминания. И какие из них – какие?
И ещё, откуда теперь ждать подвоха?
А в том, что ждать надо, я был практически уверен. Весь воздух здесь был пропитан этим чем-то, что я никак не мог уловить. Пекло, пыль, белесая муть до горизонта, а вблизи все оттенки сепии, и необъяснимое, но такое – шкурой чуешь – предвестие беды.
Да, я знаю, я псих конченый. А на ваших глазах соломенные кучки много людей съели?
Я вернулся в дом, снова закинулся на диван. Что-то меня на ностальгию пробило. Полез в Нет, отыскал свои древние фотки, двадцать четвертого года.
Как же всё заросло за десять лет. И домов-оранжерей понастроили. Так, а вот это уже интересно...
На одной из фотографий сделанной в сумерках, прямо за нашим забором в конце огорода в высокой траве лежали соломенные катушки. Точно так же, как и в недавнем моём сне...
Нет, это я причину со следствием перепутал. Мне просто именно эта фотография и приснилась. Наверно...
А вот снимок дома Расима. Примерно дня за три до трагедии.
А это ещё что?!
На крыше, в ярко-белых солнечных лучах сидел крупный ворон. Его тёмный силуэт контрастно выделялся в ослепительном свечении. А на лавочке перед домом лежало маленькое жёлтое яблочко. Точно такое, какое вчера Санёк выкинул в заросли.
Я снова скатился с дивана. Выбежал в огород. По мягкому лугу, на негнущихся ногах дошагал до забора. Катушек в бурьяне не было. Вернулся к дому. Постоял, принюхиваясь и прислушиваясь. Ни соломы, ни перепёлок.