Из-за поворота показался небольшой отряд немцев. Они вели под конвоем группу ребятишек. Тех самых, детдомовских.
Я посмотрел на Мию. Девочка застыла с широко распахнутыми глазами и, кажется, перестала дышать.
Ребят подгоняли штыками, пока они спускались с дороги к чернеющему невдалеке холмику.
Я судорожно сглотнул. Ребят загоняли в керосиновый погреб. Не всех. Один из немцев крепко держал за руку светловолосую девочку.
– Митя! Митя-а! Митя-а-а! – плакала она, пытаясь вырваться, но лишь только падала на колени. Резким рывком её поднимали снова.
Митя шёл последним. Он виновато оглянулся, едва заметно покачал головой и тут же получил жестокий толчок в спину и резкий окрик.
На крышу погреба уселся огромный серый ворон, вытянув шею, гортанно крикнул уже знакомое мне: «Талу-ун!» и резко сорвался с места. С его лапы свалилось что-то прямо под ноги Мите. Он успел наклониться, но снова получил в спину от подгоняющего их конвоира. Ворон сделал круг над головами разглядывающих его немцев и детей и улетел прочь.
Девчушка только тихо скулила в железной хватке своего конвоира. Оцепенев, она смотрела, как скрылись в темноте керосинового погреба её мальчики. Как следом к проёму подошёл высоченный немец с жестяным баком за спиной, как из ствола огнемёта выхлестнулась ослепительная струя.
Палач отступил вовремя. Уже через пару секунд из зева погреба вырвались сияющие, в мраморных разводах клубы пламени, а потом повалил дым чернее самого чёрного цвета.
В объектив снова попала девочка. Она смотрела прямо в камеру, и в глазах её не было ничего кроме чёрного дыма.
Медленно-медленно она опустила руку в кармашек и достала яблоко. Маленькое белое солнышко.
– Митя, я смогу отомстить! – твёрдо прошептала она, – я обещаю, что все, кто виновен в твоей смерти жестоко поплатятся за это. И все фашисты отныне приговорены...
Резкий окрик и вновь вывернутая в запястье рука заставили её замолчать. Яблоко упало и покатилось в бело-пепельной пыли. После размашистой пощечины голова девочки бессильно свесилась на бок. Видеоряд неожиданно оборвался, словно кто-то выключил запись.
Я посмотрел на Мию и понял, что совершенно зря допустил просмотр этого видео.
– Митя... – подала голосок она, сдавленный и хриплый, – а что дальше с ней будет?
– Всё будет хорошо... – как можно бодрее ответил я.
– А мальчики? Может, они останутся жить? Они же могут спрятаться и не сгореть?
– Конечно, моя Ми, – через силу улыбнулся я, – они спрячутся...
Но слёзы из глаз девчушки не исчезли.
– А это же тот погреб, где мы сегодня были! – неожиданно завопила Мия, – это там мальчики сгорели!!! – и у племяшки началась жуткая истерика.
На крик прибежала Алинка, за ней Санёк. Отчаянно рыдая, Мия что-то пыталась объяснить про только что увиденную трагедию, но получалось довольно путанно.
– Совсем не то видео на фьютьюбе налистали... – виновато пожал плечами я.
Мне и самому было тяжело.
Алина увела всё ещё всхлипывающую Мию спать, а я решил показать Саньку причину истерики. И моего смятения.
Только видео исчезло. Фьютьюб сбился со своих цифровых ног, услужливо предлагая мне сначала сплошные похождения Колобка из истории просмотров, затем кучу видео времён войны по специальному запросу, потом снова история просмотра...
– Сань, я тебе клянусь, я видел. Наше Михайловское. Здесь характерный ландшафт, не перепутать. И погреб. Там сожгли ребят.
– Партизан, – неуверенно кивнул Саша.
– Ты понимаешь, детей! А её заставили смотреть! Её, маленькую девочку!
Сашка растерянно уставился на меня.
– Её звали Соня? – спросил я у темноты затаившейся под потолком чулана.
– Чего-чего...
– Она Белая Соня. Она мстит за смерть мальчиков, и особенно своего любимого Мити. Это её я видел на повороте, в день отъезда. Это она оставила яблоко на нашей лавочке. И на скамейке Иринки, – тут у меня в голове снова сработал какой-то рычаг, и я понял ситуацию глубже, – это я виноват в том, что они сгорели в этом погребе. Мы с Иринкой.