Нет, нынче в моде гости с юга и их «зажжигательные» мотивы с примитивными и неграмотными текстами. Лучше бы уж на своём пели, а русский язык не трогали. Нет, я не нацист, я скорее – ксенофоб. Э, не фоб, а ксеномизантроп.
А Иринке нравится. Подлетает ко мне, смеётся:
– Мить, почему не танцуешь?
– Пойдём отсюда?
А на выходе становится понятна причина засилья музыки юга. Засилья не столько музыки, сколько её потребителей. Их и в зале было немало. А в дверях...
Троица азеров прижала к стене какого-то худощавого русского паренька. Они не били его, но вероятно лишь по той причине, что бедолага согласно кивал на все их вопросы.
Иринка крепко вцепилась мне в руку и прошептала:
– Митя, ради Бога, не вмешивайся.
До меня донеслись обрывки:
– Ещо рас тя с Маринкой увижю – бошку оторву, понял? – цедил с ненавистью высокий парень в белой футболке и хлопковых брюках. Его дружки небрежно подпирали под плечи свою жертву, со скучающими лицами разглядывая обстановку.
Две пары глаз провожали меня, пока Иринка торопливо тянула на улицу. Глаза побитого щенка и глаза волка. Горячие, злые, насмешливые.
– Русськие свиньи, дазже за своих постоять не могут, – донеслось мне в спину.
И прежде чем я сделал следующий шаг назад, на моих плечах повисла Иришка: – Митя! Не надо! Это же Расим.
Я снова встретил насмешливый взгляд чёрных глаз, пока еще плохо представляя, что и зачем делаю.
– Э-э, пацан, – рассмеялся вдруг Расим, – ты мелкий ещо, придёт и твоё время, гуляй пока.
Дружки его дружно заржали.
Я стоял на крыльце, куда всё-таки удалось оттащить меня перепуганной насмерть Иринке, в бессилье сжимал и разжимал кулак, горько сожалел, что не посещал секции, а в ушах так и шипело: «Русськие свиньи!»
Иринка, прячась за моей спиной, показывала в темноту. Там у шикарного белого джипа стояли ещё четверо.
– Понимаешь, их много, у них связи. В конце концов, это клуб отца Расима. А это их коттедж, – Иринка махнула рукой в конец улицы. Там в голубоватом свете фонаря виднелась красночерепичная высокая крыша и облицованная натуральным камнем стена. Остальное великолепие тонуло во мраке. Вычурная цыганщина на месте старого пятистенка отцовского детства.
Нет, нормальных вариантов разрешения этой ситуации изначально не предвиделось. Выставить себя на посмешище перед любимой девушкой, каково? А отдыхать в кустах с проломленной макушкой?
Иринка, милая моя Иринка заняла мои губы делом более приятным, чем разговоры. Заняла мои мысли, вытеснив все посторонние. Заставила крепче обнять себя и увела с крыльца клуба.
Август густо намешал в воздухе чёрной гуаши. Светились лишь несколько фонарей, едва освещая коньки крыш и верхушки тополей. Над деревней стояла странная тишина. Не лаяли собаки, не трещали цикады и кузнечики. Или я просто оглох от этой музыки юга.
Мы долго целовались на лавочке у соседнего дома. Очень не хотелось её отпускать. Но она пообещала пойти завтра со мной. Даже не спросила куда и зачем. На прощанье погладил прядку волос. Она в ответ чарующе прошептала:
– Спокойной ночи.
Хулиганка, как ночь теперь может быть спокойной?
Пробираясь по тёмным сеням в свой-Санькин чулан, я невольно подслушал разговор. У тётушки был гость. На кухне горел свет, какой-то мужик стоял в дверях.
– Ты всё ж своего предупреди. Жара вторую неделю стоит. Как бы беда не пришла. Поговаривают про вестников – перепёлок.
– Да сколько можно уж, – тяжело вздохнула тётя, – Твари ненасытные, когда угомонятся?
– Что у них за цикл хитрый? До этого – в пятьдесят девятом и семьдесят шестом. Но всегда в августе, и что характерно – только в жару. И выбирают ведь кого? Тогда пленного немца, после Таисью-охальницу. Потом что-то долго не было.
– Аккурат до четырнадцатого года. Когда Рудика, помнишь?
– А как не помнить. Упокой Господи, их...
Рудик!!!
В этот момент я нечаянно выдал своё присутствие шумным вздохом. Старик обернулся.