Телега тронулась. А я пошёл рядом.
– Включи запись, – скомандовал я, и в воздухе около моей ладони пошёл отсчет призрачно-голубыми цифрами, сразу и время, и вес. А я тут же пожалел, что не успел очистить свой вирт-тер перед отъездом.
Ребята негромко переговаривались. Через динамик я слышал, как Митя рассказывал об отрядах партизан. Что неплохо было бы примкнуть к кому-нибудь. Или самим собрать отряд. И про спрятанные в местных лесах тайники с оружием. Я видел какими глазами смотрела на него Соня.
Солнце безжалостно прижаривало плечи и затылок, заполняло уши белым шумом, давило на глаза. Я уже с трудом поднимал взгляд, чтобы проверить дорогу в настоящем. Под ноги то и дело попадались камни, выползшие за десятилетия на поверхность. Каждый шаг давался с трудом. Ноги не двигались, я словно продирался сквозь полузастывшую смолу. А телега уезжала всё дальше, увозила ребят навстречу гибели, и я пока не помнил, как я мог бы их спасти.
Когда они скрылись за ближайшим поворотом, солнце навалилось на меня всей своей оглушающей тяжестью. Оттуда же, из невообразимой, неподвластной взгляду высоты полился, до нестерпимой боли давящий на барабанные перепонки, уже знакомый мне протяжный стон. Глубокое, инфразвуковое «А-А-А-А». До дрожи во всём теле, до отказов всех систем. Оно заполнило собой пространство, поглотило и свернуло время в петлю, закольцевав все будущие и прошедшие события....
Ноги отказались слушаться, я рухнул на песочно-пыльную обочину дороги. Я тщетно пытался вдохнуть, но воздух превратился в пережжённую сахарную массу. Он застывал в лёгких тягучими, обжигающими нитями. А с высоты новыми и новыми волнами накатывал тяжёлый гул, лишая сил, сминая спину, вжимая меня в землю.
А горле стоял отчётливо ощущаемый, кварцево-сладкий, сулящий беду и смерть запах... солнца. Оглушительно громкий.
Я валялся в дорожной пыли, с трудом пытался поднять голову, чтобы хоть что-то разглядеть и опознать остатками то и дело ускользающего сознания.
Сквозь струящийся, перегретый воздух я вдруг увидел ЕЁ. В дрожащем мареве, в белом платье ко мне шла девочка. Небесный стон словно спустился ещё на одну октаву, так что заломило уши. Несколько бесконечно долгих секунд, и прямо перед собой я увидел истрёпанные коричневые сандалии. Соня присела рядом на корточки. Погладила мои волосы. От прикосновения её рук по телу словно побежал огонь. Кожа на щеке, что была повёрнута к солнцу вдруг натянулась, потом будто вздулась сплошным пузырём. И следом все открытые участки тела подверглись безжалостному сожжению. Я чувствовал, как набухают и лопаются огромные волдыри на моих плечах, шее, предплечьях, икрах. Как вместе с тягучей, вскипевшей лимфой сползают лоскутки кожи. Как безжалостное солнце за спиной Сони испытующе смотрит на розовую обожжённую плоть и ни на секунду не отводит испепеляющего взгляда.
Я закричал, но не услышал своего голоса. Он тонул во всепоглощающем гуле солнца.
– Хочешь узнать, что они сделали со мной? – голос Сони прорезал бесконечный шум. Во внезапно наступившей абсолютной тишине я слышал его ясно и отчётливо, – Ты же видел, что стало с Митей и мальчиками? А знаешь, как спокойно и хорошо мне было в стогу соломы? Страха не было, потому что он лежал рядом. Он держал меня за руку. Я не боялась умирать. А ты боишься?
– Мы хотели... чтобы... вы все... остались... жить...– едва разлепляя губы, прохрипел я.
– А я хотела быть рядом с ним.
Краешки ран начинали прижариваться, одеваться кружевной, сухой корочкой, с чёрно-угольными краями. Я чувствовал, как кожа натягивается и лопается, слой за слоем, и в зияющих, глубоких трещинах закипает с тихим шипением кровь. Такая концентрация боли парализовала тело, а то, что ещё пыталось называться разумом, уже отчаянно желало конца.
– Видела бы... в кого превратились... под фашистскими... пулями в стогу... – кажется, и голоса у меня не осталось, только булькающие, судорожные хрипы, – Вы же... людей... сжирали... а Митя твой... на птичьих лапах...
– Не тебе судить, кто лучше.
– Не тебе... судить... кто виноват...
Вдруг я услышал хлопанье крыльев. Совсем близко, почти на головой.
– Прочь, крылатая дрянь! – крикнула Соня, – Не смей мешать мне! Он виновен!