Высоко-высоко над нами кружит ворон.
Вокруг словно сгущаются сумерки. Из ниоткуда, будто из серого дыма, на телегу запрыгивает собака. В руках Славы оказывается мой старый телефон. Тот самый китаец. Несколько секунд я смотрю на пятнадцатилетнего себя. Смотрю, как я поднимаю руку, как Иринка стоит далеко за моей спиной, на вершине горы, и ветер треплет её цветной шарфик. Она теперь в фокусе. Бегом спускается к нам. И вот она здесь...
Моя красавица. Тоже, кстати, чумазая от сажи. Любуюсь, не могу насмотреться... Пофиг, что того меня сейчас чуть-чуть не расстреляют с самолёта. Но Славик отдаёт телефон и Иринка пропадает.
А мы возвращаемся в сорок первый. Я незаметно спихиваю собаку с телеги. Псина сопротивляется, приходится крепко дёрнуть за шерсть на боку, и она, не разобравшись кто сделал ей так больно, кусает кого-то из ребят. Жалко всех, но у меня сценарий.
– Отпускай, пусть проваливает, – говорю я, наблюдая, как она пропадает в том же чёрном дыму. Она ведь должна забрать телефон у Ирины и принести его мне. Туда, в тёмное безвременье.
Ребята наперебой пересказывают друг дружке свои впечатления. Строят догадки, что это было. А я не свожу глаз с Иринки.– Я уже видела эту собаку, – вдруг выдаёт девочка, – она там дохлая под кустом валялась, – и показывает в сторону оврага с яблоней.
Все замолкают. А Ира смотрит только на меня и словно спрашивает: «А ты помнишь?»
И я согласно киваю.
На повороте дороги на обгоревшем столбе сидит ворон. Пристально провожает разумным взглядом пуговичных, чёрно-прозрачных глаз.
Кто-то из мальчиков швыряет в него огрызком яблока. Я ловлю его руку, но уже поздно.
– Талу-ун!!! – ворон взлетает и кружит над нами в бледной серости неба. Закладывает широкие круги, сдвигаясь к лесу. Словно приглашает нас.
Впереди на обочине виднеется автомобиль. Машина стоит на месте. Пока подъезжаем, дети тревожно вглядываются вперёд. Я знаю, что скоро мы встретимся с немцами, и те поведут нас под конвоем к керосиновому погребу. Неужели это будет сейчас?
Нет, эта машина пуста. А в сухом придорожном бурьяне заметны отчётливые следы.
Отсюда, как минимум четверо, через поле ушли к темнеющему впереди сосняку.
Над лесом дрожит тёмное пятнышко и ветер доносит тревожный, знакомый крик ворона. Иринка трогает меня за плечо, вопросительно кивает. И я уже не сомневаюсь, что нам нужно туда. Я словно видел всё это в каком-то кино, или в книге читал. В своей, теперь уже действительно – прошлой, жизни.
Мы с Иринкой оставили ребят на телеге с дедом. С нами только Егорка увязался. Ира не смогла его отговорить. А я снова почему-то знал, что он там будет нужен. Очень нужен.
Мы пропустили мальчишку вперёд, чуть сбавив шаг. Ира взяла меня за руку:
– Мить, ты помнишь, кто мы?
– Помню, – я ошарашенно уставился на девочку.
– Так странно. Я ведь была убита... Здесь до сих пор жжёт, – она положила ладонь на грудь.
– Прости, это я виноват. Я втянул тебя, – облегчение от того, что я, оказывается, не один и не сошёл с ума, вдруг сменилось чувством вины и новой волной страха за неё. Любимую и далёкую мою девочку.
– Мить, я же сама этого хотела. Пока я была в криоцентре, я поняла, что я не могу бросить тебя. Мы вместе начали это в двадцать четвёртом. Вместе и закончим, чем бы всё не закончилось, – она посмотрела куда-то вдаль, медленно выдохнула, – Я десять лет пыталась забыть... Но не смогла... забыть тебя.
Это признание просто выбило почву из-под ног. И сразу словно крылья выросли. Она не смогла! Забыть! Меня!
– Ирин, я обещаю, всё будет хорошо.
– Да, я тоже помню, как всё будет...
По сухой стерне мы добрались до леса. Ворон ждал нас на нижней ветке сосны. Но стоило нам подойти, сорвался и, плавно скользя меж бронзовых стволов, полетел в чащу.
Мы миновали молодой соснячок, заболоченную низинку. А после песчаной осыпи нам открылась поляна, развороченная взрывом. Молодые сосенки словно в оторопи раскинулись в разные стороны, отклонившись от ударной волны. В центре поляны осталось месиво из песка, корней, обрывков одежды. Егорка рванул было вперёд, но я удержал его за воротник рубашки.