Ворон мягко опустился на краю поляны. Встряхнул крылья, будто небрежно плечами передёрнул. И принялся важно прохаживаться от сосны со сломанной верхушкой до можжевелового куста.
– Он же зовёт нас, – всхлипнул Егорка и шагнул на опасную поляну. А ворон прыжками обогнул старый вывороченный корень и направился к невысокому, плоскому холмику, только не по прямой, а чуть наискосок, аккуратно меж двух пеньков. Егорка быстро шёл за ним, но я обогнал его, спрятал за себя, а за мной и Иринка отодвинула пацанёнка себе за спину. У пенька торчали из травы три тонких усика. Едва заметных. Я показал их Иринке, велел, чтоб она внимательно смотрела под ноги. И сам теперь впился глазами в землю, лишь изредка бросая взгляд на ведущего нас ворона.
Вскоре мы услышали приглушённый писк, словно из-под земли. Жалобный плач, тонкий, пронзительный скулёж.
Ворон уселся на невысокий холмик у подножья огромной сосны. Здесь темнел вытоптанный пятачок земли. А под корнями виднелась нора. Узкий тёмный лаз. И пахло псиной.
Я присел, заглянул в темноту, просунул руку. Ладонь нащупала рассыпающееся в труху бревно и комочки мягкой, волглой шерсти.
– Что там? – склонилась рядом Иринка.
– Есть там кто живой? – Егорка подполз на коленках, почти наполовину нырнул вниз и мы услышали его восторженный крик: – Тут щенки! Совсем маленькие.
Иринка присела рядом, а юркий мальчишка сумел протиснуться внутрь. Посопел, повздыхал.
– Сейчас достану. Держите, ребята.
Через пару минут у нас на руках уже было четверо щенков. Лохматых, неуклюжих словно медвежата. Пепельно-серых, такого же мышиного окраса, что та собака…
Наверное, нам с Иринкой одновременно пришла в голову одна и та же мысль. Мы растерянно переглянулись. Да, их мать теперь на дороге у куста лежит. Та самая серая собака, что когда-то спасла других нас от расстрела с фашистского самолёта. Теперь мы спасаем её щенков… Вот почему она помогала нам в сентябре двадцать четвертого. Чтобы мы сейчас помогли ей... Или наоборот? Я, честно сказать, уже совсем запутался в наслоениях времени.
Иринка села под сосной, уложив щенят на подоле платья. А они щекотали ей ладони мокрыми носами, пытались покусывать пальцы, искали молоко.
– Мить, смотри какой красавец, – Иринка подняла одного, с огромными голубыми глазами и серьёзным выражением на морде, посмотрела на живот, – то есть красавица! Я бы взяла её себе… Если бы могла…
Егорка всё возился где-то в норе, сопел и чихал.
– Митя!!! – вдруг донеслось из-под земли, – Митя, тут бомбы! Много!!!
Тут же из норы высунулась его взлохмаченная голова. Чумазое лицо светилось восторгом.
– Теперь мы будем партизанами!!! – завопил мальчишка, – мы будем фашистов бить!
Я вытащил пацана наружу. Сам протиснулся сколько смог. Когда глаза привыкли к темноте, я едва разглядел деревянные ящики, укрытые брезентом, кули и мешки, стоящие в ряд у противоположной стены. Здесь пахло землей, порохом и металлом. Будто свежим привкусом крови в горле.
Оружейный склад, тайник. Запас для партизан. И ведь я помнил это.
Егорка стоял с самой счастливой улыбкой, на которую только был способен ребенок войны. В руках мальчишка держал гранату.
– Это противотанковая! – с гордостью заявил он.
Да, я в фильмах видел, как такие штуки под гусеницы швыряли.
– Я там ещё кое-что нашёл, – хитро прищурился мальчик и показал жестяную банку тушёнки за пазухой.
Где-то позади мы услышали треск, быстрые шаги и немецкую речь. Я ухватил Егорку в охапку, Иринка бросилась следом, прямо со щенками в подоле. Мы едва успели спрятаться за вывороченным корнем.
Из-за деревьев появились солдаты. Немцы прочёсывали лес. А я вдруг вспомнил про те усики, торчащие из травы…
Три взрыва грянули почти одновременно. На несколько секунд в воздухе будто повисли комки земли, хвоинки, травяной мусор, а потом удушливой лавиной всё это обрушилось на нас, забивая глаза и уши.
Я прикрывал собой Егорку и Иринку, пока на спину мне не перестали сыпаться комья земли. Потом едва смог поднять голову.
– Уходим, – прошептал я, не слыша своего голоса. Забрал у Егорки гранату и заткнул её за пояс. Ребята, вероятно, тоже не слышали ровным счётом ничего, кроме гула и шороха в ушах, но меня поняли.