Нет, знаете, это всё равно не то... Ну не те шашлыки, что раньше. Я даже предположил, что Алинкиного отца обманули, подсунув ему всё тот же консорт. Алинка в шутку обиделась, отвернулась, достала телефон. Пара лёгких касаний к экрану, и жена брата посмотрела на меня абсолютно чёрными, цыганскими глазами. Вроде даже молнии в зрачках искрились.
Санёк фыркнул, засмеялся. Мия запрыгала от восторга. Я пожал плечами.
– Мить, я тебе уже объяснял, почему так, – успокоился Санька, – ты саму жизнь не чувствуешь. Потому что ты...
Я поднял руку, дал понять, что тема даже не должна открываться.
Алинка в качестве примирения, выбрала самый поджаристый кусочек, посыпала мелкорубленной зеленью, полила соусом по фирменному рецепту и поднесла на тарелке к моему носу.
Ничего. Абсолютно никаких чувств и эмоций.
Но вдруг я увидел, как по тропинке к нам идёт моя Иринка. Улыбается и что-то прячет в ладони.
До носа достучался обалденный аромат, но мне уже было не до шашлыка.
Мир мгновенно заполнился всеми возможными звуками, красками, запахами. Я чувствовал его так, как тогда, в сентябре двадцать четвертого, стоя посреди поля с простреленной рукой.
И передо мной также, со слезами на глазах, улыбалась моя девочка. Моя?
– Здравствуй, Мить, – Иринка решила не нарушать традиций, – я принесла тебе Призрака, – она вложила браслет в мою протянутую ладонь, ненадолго задержала руку, её пальцы ласково погладили мои, а потом повернулась к Сашке, – Спасибо, за помощь, ну и за то, что забрал мой Хром.
– Всегда пожалуйста, – весело хмыкнул брат и, приобняв Алинку и дочку, поспешил оставить нас с Ириной наедине.
Я только протянул руку, а моя девочка уже бросилась ко мне, крепко-крепко обняв и шепча со слезами:
– Я вернулась, мой соломенный герой.
ГЛАВА 4 Ворон и мышка
В сети рассказ есть. Его Алинка написала года за три до последних моих приключений. Тогда я, что называется, прочитал и забыл. То есть, думал, что забыл.
Теперь-то я знаю, откуда мои знания о тайнике партизан, знаю, что это был за ворон и что за собака. И это при том, что я тогда ничего, абсолютно ничего, Алинке не рассказывал.
Только, если во всё это верить всерьёз, можно и свихнуться.
А вообще, по чесноку, мне кажется, что я уже давно...
А ладно, смотрите сами.
Война катилась вперёд. Всё ближе и ближе. Где-то за лесом ухали взрывы. Днём от грязно-пыльных облаков тянуло горькой, удушливой гарью. А по ночам небо на западе мерцало заревом пожаров.
По тёмному лугу, в туманных сумерках бежала собака. Серая, мышиного окраса. Мокрая трава цеплялась за длинную, свалявшуюся шерсть на животе. Холодила до боли набухшие соски. Собака торопилась. Её давно ждали в западничке под старой сосной.
Под сенью леса было ещё темнее и так тихо, словно сосны, как стеной отгородились от остального мира. От человеческого горя и нечеловеческой жестокости.
Вот развилка, за ней песчаная осыпь. А там дальше за сторожкой молодые сосенки и редкие кустики вереска.
Из избушки вышел лесник. Ласково потрепал собаку за ухом, поправил винтовку на плече и отправился в обход. Нынче было неспокойно. И его главной задачей было недопустить, чтобы в руки немцев попал схрон с боеприпасами. Подорвать, если будет замечен неприятель.
А немцы уж вовсю сновали по окрестностям. А наши им пока уступали. Так что склад в чужие руки сдавать было нельзя, а свои до него никак не дотягивались.
Собака ухватила варёную картофелину из миски возле лавочки, лакнула пару глотков дождевой сладкой воды и побежала дальше.
Теперь прямо по краю поляны, от сосны со сломанной верхушкой до можжевелового куста, обогнуть старый выворотень и аккуратно между двух пеньков. Только так. Иначе здесь не пройти.
Собака нырнула в щель в западничке. Тёплый, родной запах шерсти, молока, знакомый тонкий писк, мокрые прохладные носы, рвущиеся наперебой под живот. И блаженство, смешанное с болью, от настырных десен, царапающих переполненные молоком соски.
А там, дальше в сырой темноте деревянные ящики, брезентовые кули, мешки. Запах металла, пороха и непролитой крови.