Сумерки совсем скрыли деревню под горой. Но здесь, наверху пока ещё было светло. И тепло. Впрочем, холода я бы всё равно не почувствовал.
Снова на экране лицо любимой. Улыбка, чарующий взгляд... А, к чёрту всё...
Я смог только отложить телефон, даже камеру выключить не успел. Хоть экран заблокировал? К чёрту. Тут вообще ни о чём думать не получается. Иринка лежит в моих руках, прижимается. И я чувствую её всю.
– Митя, пожалуйста, – шепчет она и запускает руки мне под футболку.
Нет, милая моя девочка. Я и сам на грани. Но я хочу немного больше, чем просто кувыркание в соломе. Это серьёзно.
Только тело лучше знает, чего хочет.
Она судорожно вздыхает, когда оказывается подо мной. И уже мои руки по-хозяйски гуляют по её нежной коже. А губы ни на миг не могут оторваться от её губ.
А она сквозь поцелуи пытается что-то сказать. Я слегка отстраняюсь.
– Митя, телефон, – шепчет она.
А я не нахожу его взглядом.
– Похоже, ты только что смахнул его вниз, рукой.
Я отпустил девушку, склонился над щелью между двумя катушками, шириной пальца на три. Из тёмной, паутинистой пропасти на меня пахнуло прелым запахом старой соломы.
В висках стучало и шумело. Но сквозь неровное дыхание я услышал какое-то движение там, на дне. Что-то прошуршало в глубине и следом (клянусь, мне не послышалось!) донеслось тихое, довольное хихиканье, даже скорее похрюкивание. Словно кто-то предвкушал сытный ужин.
Иринка склонилась ниже, подсвечивая фонариком своего телефона в темноту. Опустила руку, но я её быстро выдернул. Мне совсем не понравились эти звуки снизу.
– Не надо, я утром его найду. А сейчас пошли домой. Темно и холодно.
Пока мы шли до деревни, стемнело окончательно. Я старательно смешил Иринку, изображая бестолкового, неспособного запомнить её городской адрес. Но она не смеялась. И причина понятна. Во-первых, сегодня мы оба постояли (ха! полежали) на краю, а во-вторых, из головы не выходил этот старик на дороге. А ещё, и это огорчало меня самого, я пока не представлял, как буду доставать мой телефон.
Уснуть не получалось. Острое, нестерпимое желание снова обнимать и целовать Иринку, сменялось навязчивыми мыслями о разных, фантастических способах достать телефон. И только я проваливался в беспокойный сон, в ушах снова звучало это ехидное, жадное похрюкивание, заставляя открывать глаза и пялиться в темноту потолка. Может акустика старой соломы так извратила обычный мышиный писк?
Во рту пересохло, и я вышел в сени, сделал пару глотков прямо из ковшика и спустился на крыльцо немного подышать.
В воздухе стоял тяжёлый, душный запах прелой соломы. Словно ту огромную кучу раскидали по всей деревне. В поле надрывались перепела, рекомендовали всем спать, но сон окончательно выветрился из головы. Во мне поселилась тревога.
Я вспомнил. В ту далекую ночь, когда что-то случилось с Рудиком, с полей так же слышалось тревожное «спать-пора». И именно эти звуки пугали Агнюшу:
– Да что ж вы, сволочи, раскудахтались-то не вовремя, август ведь уже.
Да, перепела кричат в июле.
В конце улицы визгливо залаяла собака. Лай быстро перетёк в жалобный скулёж и всё стихло.
Я постоял ещё немного. Тишина вновь посыпалась с тёмного неба бесконечным потоком. Звёзды перемигивались, мерцали, а огромный бархатно-чёрный купол медленно поворачивался над головой.
Но во всей этой тишине чувствовалась неизбежность беды. Напряжение в воздухе, как перед грозой.
Засыпая под ужасно толстым и жарким одеялом, я снова вспомнил про кота. Агнюшиного любимого Тихона. Его загрызла соседская собака.
Я помню, как стоял у забора. Оцепеневший и растерянный. За сеткой рабицей на спине лежал наш кот. Он не успел найти спасительную лазейку. А Динка, огромная серая дворняга, с жадностью чавкала окровавленной мордой у него в животе. Тишка безучастно смотрел в небо изумрудными, тускнеющими глазами. Он по-заячьи сложил передние лапки, словно всё ещё пытаясь прикрыться. Динка урчала и фыркала, вгрызаясь в мягкое кошачье нутро. От её движений тело кота содрогалось, и он словно поглаживал лапкой Динкин нос. Словно разрешал ей есть себя. Добрый, ласковый Тихон. Безвольный и бесхарактерный.