Первой беду почувствовала лошадь. Она резко встала, опустив голову и тяжело дыша. Старый дед-возница тряхнул было поводья, но тут уж понял, что всё напрасно.
Даже солнце вдруг спряталось в грязно-серых облаках, не в силах освещать то чудовищное действо, что вот-вот должно свершиться.
От далёкого гула заложило уши. Словно само небо в страхе прижалось к земле. И не успел немой старик-возница махнуть рукой в сторону соломенной кучи, как из пыльных облаков вынырнул чёрный самолёт и начал снижаться.
– Это не наш, – обречённо пропищал один из мальчиков.
– Бежим, бежим! – рявкнул старший, спрыгнул с телеги и попытался рывком стащить старика. Тот замычал, замахал руками, прогоняя его и остальных детей. Он безногий, на деревяшках не добежать. А у них ещё есть шанс.
Старик горько мычал, глядя, как малые, словно горошинки покатились по полю к огромной соломенной копне. Старший подгонял младших, следил чтоб никто не отстал.
Дед замолк, завороженно уставился на низко летящий навстречу самолёт. По серой дорожной пыли затанцевали фонтанчики, цепочкой подбежали к лошади, прогулялись по спине, сминая хребет, оставляя чёрные расплывающиеся пятна на светло-бежевой шкуре. Старик едва охнул, встретив сгорбленными плечами смертельный дождь.
Мальчишка лишь на пару секунд обернулся, увидел, как неестественно поникла в упряжке лошадь, как дедушка сидит согнувшись пополам и из-под косматой бороды стекают тёмные капли. И с удвоенной силой рванул вперёд к спасительной серой куче.
Самолёт сделал круг. Вернулся как раз к моменту, когда малышня успела закопаться поглубже. Тихо, как мышки, сидели они, вдыхали тёплый запах прелой соломы, слушали тихое тиканье и похрустывание над ухом, переводили дыхание и успокаивали трепещущие сердечки.
С диким, чудовищным стрёкотом соломенную тушу прошила пулемётная очередь. Кто-то в страхе прижался к старшему. Кто-то, заглушая панику криком, рванулся наружу. Кто-то зажмурился, тихо скуля. Зная, что пришло неизбежное.
Острые, горячие и стремительные, словно осиные жала, пули вспарывали пушистое брюхо копны. Врывались сквозь ветхое укрытие в детские тельца, пришивали к рваным ранам пучки соломы, смешивали с пылью кровь и слёзы. Останавливали неистово бьющиеся сердца.
Я шумно втянул ноздрями воздух.
– Митя, слава Богу!
Я полулежал на заднем сиденье, а отец, остановив машину, с тревогой смотрел на меня с водительского места.
– А как? Они не выжили? – выдал я, отчётливо ощущая во рту привкус крови и соломенной пыли.
– Кто? – нахмурился отец.
– ... так, приснилось. Пап, поехали домой?
Оказывается, меня вырубило минут на десять. По словам отца, я просто ткнулся в руль и перестал реагировать на внешние раздражители. Хорошо, что скорость была никакая. Папка перетащил меня на заднее сиденье и рванул в город. А тут сознание вернулось в меня.
До дома доехали быстро. Отец то и дело оборачивался, проверял моё состояние. Я чувствовал себя хорошо. Только вот на душе было тоскливо и жутко.
Уже поздно вечером мне позвонила Иришка. Попросила переслать ей фотки и вчерашние видео. А я удивился, что флешка у меня забита под завязку.
Странно, когда я успел шестьдесят четыре гига за... хм? Это при том, что основная часть фоток у меня в «туче». Облаком это уже не назовешь.
Скинул в комп. Даже не сразу понял, что это не минуты, а часы. Долго тупил, почему десятиминутный ролик весит, как десяток фильмов. Пока не решил посмотреть...
Одиннадцать часов и шесть минут. Шесть минут Иришкиной улыбки...
Так, значит, я не выключил камеру? Да ещё и на фронтальную перевёл? Ткнул не глядя.
Телефон снимает темнеющее небо, а микрофон записывает Иринкино «Митя, пожалуйста».