Прямо с дороги заехал Карабала к Онбаю. Тот полусидел у стенки на подстилках, обложив себя подушками. В комнате было сумрачно, тихо. Жена и детишки ходили на цыпочках и, казалось, даже не дышали. Словно это были не живые люди, а только тени.
Громко прихлебывая из блюдца, Онбай нетерпеливо покосился на родича, и в глазах его вспыхнули хитрые, злорадные искорки. Он кивком головы пригласил сесть рядом. И когда Карабала, опустившись на одно колено, только открыл было рот, Онбай ядовито усмехнулся:
— Можешь не говорить. Попей сначала чаю.
И, звучно потягивая крутой чай, нервно пошевелил усами.
Карабала тоже отхлебнул из пиалы, по глоток застрял в горле.
Онбай допил, перевернул чашку, откинулся на подушку, натянул на грудь сползавшее полосатое одеяло.
— Ну, как съездил? Начальники живы-здоровы? — спросил он с ехидцей.
— Слава всевышнему.
— Тебя, полагаю, с распростертыми объятиями встретили?
— Да. Встретили неплохо.
Онбай вскинул бровь. Щепотку насыбая поднос к губам и тут же отвел руку.
— Что сказал этот, с железным зубом?
— Подготовил все бумаги.
Злорадная искорка в глазах Онбая на миг потухла. Однако бровь удивленно застыла на лбу.
— А к гордецу этому тощему заходил?
— Заходил.
— Небось мычал, как корова при отеле?
— Да пет.
Онбай приподнялся на локтях, пронзительно уставился на родича, как бы спрашивая: «Слушай, что ты здесь мелешь?!»
— А тот, верблюд? Прибедняться, наверное, начал? Сиротой прикинулся?
— Сказал: на базе имеются три машины. Пусть, говорит, одну возьмет. Вот документ.
Онбай осторожно развернул бумагу. Достал из-под изголовья очки и принялся не торопясь читать. Потом повертел бумагу и так и сяк. Покачал головой. Фыркнул. И опять на лице его застыла кривая усмешка.
— У этих нечестивцев, бывало, зимой снега не выпросишь. С чего бы это они так расщедрились вдруг?!
Огромная тяжесть будто свалилась с плеч Карабалы. С радости хотел было рассказать о травинке во рту черепахи, о соломинке удачи, но тут же раздумал, осекся, заметив, как вдруг побагровело, вздулось, пошло пятнами измученное хворью и тоской лицо Онбая.
Никому в доме не было дела до радостной вести, доставленной Карабалой из района. Все только с недоумением и затаенным страхом смотрели па хозяина дома.
А Онбай вдруг схватился за культю, скрипнул зубами, точно от боли, и медленно повалился на подушку. Лицо его исказилось, побледнело. Скулы обострились. Желваки взбугрились. Сказал через силу, глухо:
— Ладно. Спасибо. Можешь идти домой.
Карабала встал. Нахлобучил треух. Взял камчу. У входа быстро обернулся. Онбай не шелохнулся. Лицо его словно окаменело. Гневная, злорадная ухмылка застыла в правом углу губ.