— Пулеметы! — закричал Большаков. — Огонь!
Бившие до этого короткими очередями, пулеметы ударили взахлеб. Лава смешалась, начали падать кони, люди. Большаков хладнокровно навел пулемет на оторвавшегося от эскадрона всадника, резанул. Конь на полном скаку грохнулся о землю. Сбившиеся было в кучу конники, увидев упавшего командира, начали нахлестывать лошадей, но пулеметы выкашивали всадников ряд за рядом, как траву. Нескольким из них все-таки удалось проскочить пристрелянную черту, но Большаков меткими очередями поснимал их всех.
— Не подпускать к нему никого! — кричал он пулеметчикам, большинство которых заменили офицеры.
Конная лава, неся небывалые потери, откатилась. Но из-за спин конников поднялась пехота.
— Передать по цепи: артиллерии открыть огонь, снарядов не жалеть! — приказал Большаков.
Загудела земля. Стало быстро темнеть. Теперь Большаков уже с трудом различал около мертвой лошади лежавшего Человека — жив или мертв? Но вот тот поднял руку, опустил ее. Потом сам приподнялся на локтях и снова упал.
— Жив… — проговорил сквозь зубы Большаков.
Партизанская атака захлебнулась. Большаков громко спросил:
— Добровольцы есть достать командира партизанского полка?
Сидевшие рядом в траншее поручик Семенов и унтер Карпенко понимающе переглянулись. Семенов незаметно кивнул головой.
— Дозвольте мне, господин подполковник, — сказал Карпенко.
Большаков, пробиравшийся по траншее, остановился, посмотрел на унтера, потом на Семенова.
— Нет, ты не пойдешь! — и стал пробираться дальше.
— Догадлив, сука, — вполголоса сказал Карпенко.
Через минуту от окопов отделился и пополз человек.
— Кто это выискался такой? — спросил, приподнимаясь, Карпенко. — Какой-то новенький.
Семенов присмотрелся.
— Это с Большаковым в пополнение пришел, из его отряда, Хворостов.
— Дай-ка я его под шумок стебану в затылок.
— Погоди, пусть дальше отползет…
— Прекратить огонь! — раздалась команда Большакова.
Он лежал недалеко от Семенова и наблюдал за ползущим. Следили и все солдаты за ним. Вот он скрылся в ложбинке, через минуту бесформенное в сумраке темное пятно выползло снова и медленно продвигалось к убитой лошади. В тени лошадиного трупа человека не видно было. Кирюха подполз совсем близко. И вдруг со стороны недвижной лошади брызнула красная огненная вспышка, вслед за ней — щелчок револьверного выстрела. Кирюха дико вскрикнул и замер.
— Ах он, сволочь!.. — Большаков вскочил. — Подпоручик Ширпак! Вышлите свой взвод!
— Есть выслать взвод! — И тихо, дрогнувшим голосом спросил: — Самому тоже идти?
— Сами можете не ходить.
В это время партизаны открыли сильный ружейный и пулеметный огонь.
— Не иначе, как прикрывают своих лазутчиков, — сказал Большаков Зырянову и пустил вверх осветительную ракету. От окопов партизан ползла большая группа. — Открыть огонь! — скомандовал он и пустил ракету.
При ее свете он заметил, как раненый Коляда медленно, на руках стаскивал свое парализованное тело в ложбинку. Ракет на всю ночь не хватит, поэтому Большаков одной из них поджег стоявший в стороне стог сена.
Стало светло. Отчетливо видно ползущих с той и другой стороны.
Стрельба не прекращалась всю ночь, вода в пулеметах закипала. Несколько раз солдаты подползали почти вплотную к выемке, где лежал Коляда, но взять его не могли. К утру остатки взвода вернулись в свои окопы.
Измученные холодом, полуголодные солдаты утром с великой неохотой пошли в наступление. Два часа поднимали их офицеры, и только после того, как капитан Зырянов застрелил одного из солдат, наотрез отказавшегося вылезать из окопа, полк пошел. Но атака была вялой. Партизаны отбили ее без особого труда. Мороз не убавился и с наступлением дня. Солдаты дрожали и уже не про себя, а в открытую ругались и в следующую атаку не пошли.
Взбешенный Большаков бегал по траншеям и грозил наганом. Налетал на Карпенко.
— Почему твое отделение не поднимается?
— Не хотят, ваше высокоблагородие.
— Как так не хотят?
— Спросите их.
— Я вот спрошу! Как стоишь?! Как разговариваешь?! Сволочь. Пристрелю, как собаку! — Он судорожно полез в кобуру.
Карпенко злобно прищурил глаза, не спеша вынул из-за пояса бутылочную гранату.
— Я тебе «пристрелю»! — сквозь стиснутые зубы процедил он. — Я вот как ахну сейчас под ноги, так от твоего благородия ош-шметки полетят!