Ну, и ты сейчас, должно быть, тоже уже обвыкся?
Сейчас — совсем другое дело!.. Спасибо, это ты, конечно, порекомендовал меня на выездного председателя? Ты-ы не отпирайся! Вчера меня утвердили. Знаешь, к кому? Знаешь, при чьем отряде я буду работать!
При чьем?
При отряде самого товарища Анатолия!
У-ух ты-ы!.. Это— хорошо. С одной стороны.
Говорят, не уживаются с ним. Суровый больно
— Вот и я об этом. Он может подкинуть тебя до небес, карьеру тебе может сделать на всю жизнь. Это с одной стороны. А с другой — искалечить может тоже на всю жизнь.
— Не бойся, Степушка. Я твою школу прошел. Не пропаду.
— Дай-то Бог. Дай-то Бог. — По лицу Сладких невольно расплылось самодовольство, самое простодушное.
— Приговор-то он будет утверждать, товарищ Анатолий.
— Вот в том-то и плохо, что он. Не угодил и — всё!
— То есть как не угодил? — искренне удивился Кульгузкин. — Угожу. Должен угодить… Ты, к примеру, вон с какой придурью человек. А не было еще случая, чтоб ты остался недовольным мною. Не было?
— Да что-то не помню.
— Ну, вот видишь. Угадываю твои желания…
Степан Сладких перестал даже жевать от удивления.
— Вот ты, оказывается, как! А я-то думал…
— Что ты думал, Степушка?
— Я думал, что у нас с тобой потому ладно все получается, душа в душу получается, что мы одинаковые люди, характером одинаковые.
— Правильно ты думал. Так оно и есть: одинаковые мы с тобой. Только ты сильнее. Поэтому ты идешь передом, а я за тобой, копыто в копыто…
Степан Сладких был шокирован признанием давнего друга, поэтому продолжал, не слушая пояснения Кульгузкина:
— А ты, оказывается, просто угодничал передо мной. А не от чистого сердца. Не знал. Значит, все это было неискренне?
Кульгузкин никак не мог понять, чего это тот взъерепенился.
— Искренне… неискренне… — закричал вдруг Кульгузкин. — Ерунда все это! Ты скажи… Только честно: я тебя когда-нибудь подвел? Подвел я тебя или не подвел? Хоть раз?
— Вроде нет.
— Ну, и чего тебе еще надо? Какую тебе искренность еще надо? Ни разу не подвел и еще ни разу не подведу. Тебе этого мало?..
Степан Сладких начал жевать после той длинной паузы, уткнулся в тарелку. В глаза другу ни разу не глянул.
— Ладно, — буркнул он вполголоса. — Я тебя еще больше уважать стал после этого. Все. Завязали этот разговор… Ну, как жил-то это время? Что делал?
Кульгузкин откинулся. Прямо в глаза посмотрел Степану.
— Погоди завязывать, — сказал он. — А все это время я был уполномоченным по продразверстке в Каменском уезде.
— Ну, и что?
— Что? А вот что! Я, кажется, твоего дядю в расход пустил.
— Какого дядю?
— В Мосихе. Был там у тебя дядя?
— Б-был, Дядя Петя… Я слышал, что Мосиха бунтовала. Что-то там было. Но мой дядя не из таких, чтоб… А что там было?
— Неповиновение. Неповиновение властям. Разгромили сельсовет, портреты побили. Хлеб сожгли, обнаруженный властями для сдачи. Хотели забрать. Толпа заступилась. Вооруженное нападение было на меня с чекистами. Насилу отбились мы. Едва успели ускакать на паре лошадей. Наутро приехали с подкреплением. Всех голубчиков дома взяли, кто особо бунтовал. Ревтрибунал проезжий прихватили в Куликовой. Он быстро свою катушку размотал. Сразу же мы нашли с ним общий язык. Четверых шлепнули тут же, не сходя с места. В том числе председателя сельсовета. Он там подзуживал во время бунта. В толпе был вместо того, чтобы с нами защищаться от нападающих. Науськивал… Шлепнули.
— Ну, а дядя-то мой что там делал?
— Дядю твоего еще до суда, накануне я сам застрелил. С оглоблей кинулся на меня сзади.
— Быть не может, — пожал плечами Степан. — Не из таких он, мой дядя, чтоб кинуться с оглоблей.
— Значит, похрабрел твой дядя к старости. С оглоблей кинулся на меня.
Степан Сладких положил вилку на стол, опустил руки. Помолчал долго.
— Ну, что ж, ничего не сделаешь. Судьба, видать, его такова. Не везло старику всю жизнь. Тот раз мы с тобой его зятя приговорили. Честно сказать, у него, у того парня, было в чужом пиру похмелье. А что мы могли сделать? Ничего мы не могли сделать. Это надо было тогда доказать, что он не попал или вообще не стрелял… А теперь вот сам дядя опять перешел нам дорогу… Он тебя ударил оглоблей-то?