Собравшиеся, особенно женщины, подозрительно оглядели его галифе с кожаными леями, хромовые сапоги с утиным носом «Джимми». Единодушно решили: этот на скотный двор, в навозную жижу не пойдет. И вообще, на рядовую, физическую работу его, пожалуй, палкой не загонишь…
— Нет! — решили мужики. — Не будем больше создавать колхоз! Хватит одного колхоза в селе. Он и так-то на ладан дышит. А тут еще хотят…
— Вот, мил-человек, гусь ты наш лапчатый, куды ты нас толкаешь? Ты вот посмотри на тот колхоз, который в заречной части, который за Тунгаем. Его ж, должно, специально, в насмешку назвали «К счастливой жизни». Они же, эти колхозники, скоро ноги протянут. Ты посмотри: скотина, которую они согнали, почти вся подохла. А которая не успела сдохнуть, дорезали, съели. Двор-то скотный пустой у них! А урожай? Урожай у них — себя прокормить не могут. В план ничего нынче, в смысле, в прошлом году не сдали. Ни фунта! А ты сватаешь нас.
— Там руководить не умеют. Товарищ Сталин сказал: Нет плохих колхозов, есть плохие руководители…
— Ну вот, мил-человек, гусь ты наш лапчатый, бери этот колхоз и подними его. А мы посмотрим: ежели с пупа не сорвешь, поднимешь, тогда, может быть, и создадим свой колхоз.
— Ты — кулак! — закричал вдруг уполномоченный Сладких. — Ты — враг советской власти!..
— Да не кулак я, — проговорил он доброжелательно, С нотками покровительства. — Кузнец я. На, посмотри на мои руки… И ни какой я не враг советской власти. Партизан я. Красный партизан. Завоевывал эту власть. И в партии состою пятый год… Ленинского призыву я…
Гнать надо таких, как ты, из партии! Гнать за искривление классовой линии!.. — кричал уполномоченный. — Примазался к партии!..
— Нет, не я, это ты примазался к партии! — начал помаленьку сердиться кузнец, но все еще не теряя покровительственного тона.
Сам тон, каким с ним разговаривал простой деревенский кузнец, и обвинения, высказанные им, вконец оскорбили уполномоченного окружкома партии Сладких. Он вдруг тяжело задышал.
— Да я… да ты знаешь, я… — у него дух перехватило. — Да я… Это я-то примазавшийся… Да я…
Вскочил Кульгузкин, обнял за плечи друга.
— Ты, Нефедов, зря городишь, не знамши… Степан Алексеевич в партии с четырнадцатого года! Еще до революции вступил, а ты на него… Когда мы с тобой были еще совсем несознательными, он тогда уже в партии был.
Сладких оттолкнул Кульгузкина, шагнул вперед.
— Вы, темная масса! — бросил он в зал. — Идете на поводу у всяких горлопанов, идете против линии партии!..
Из заднего ряда раздался бодрый мужской голос с явно сдерживаемыми нотками раздражения:
— Ты, парень, поосторожнее со всякими названиями, тебя не знаем и знать не хотим, мы тебя сюда не звали, а пришел, так веди себя прилично. И кто ты такой, мы не знаем. А Нефедов родился тут. Он тут уважаемый человек на всю деревню. Так что запросто можешь выхлопотать себе по шее… Понял?
— Ах, вон ка-ак?! Мне угрожать?! Я — уполномоченный окружкома партии с самыми чрезвычайными правами, а мне — угрожать?! Я приказываю: закрыть двери! Никого не выпускать!.. Я научу уважать представителей власти!..
Как керосину плеснули в лениво тлевший костер — вспыхнуло пламя. Те, кому в партизанщину было двадцать пять — тридцать, кто в основном и вершил гражданскую войну, сейчас вернулись домой, через десяток лет взматерели, только-только вошли в силу, кровь партизанская еще играла в жилах. Подняли милиционеров на руках, отшвырнули в сторону, скамейками, как в древности их предки тараном, вышибли двери. Сладких с Кульгузкиным кинулись на перехват, выхватили наганы, начали стрелять вверх, чтобы задержать толпу. Но вошедшую в ярость русскую толпу удержать выстрелами невозможно. Толпа, наоборот, кидается в такие секунды на близкие выстрелы. В данном случае, тем более среди толпы, большинство бывших фронтовиков. Смяли Сладких, смяли Кульгузкина, стрелявших вверх. Выхватили у них наганы. Кто-то выстрелил одному и другому в упор в грудь. Толпа растаяла быстро. Быстро, но не поспешно. На пороге и в коридоре лежали Степан Сладких и Тихон Кульгузкин в луже крови.
Кульгузкин выжил. Степана Сладких хоронить в Тюменцево, на родину не повезли. Окружком партии распорядился похоронить Сладких Степана Алексеевича, члена-партии большевиков с 1914 года со всеми почестями как героя на площади в центре села Петухово. Были речи, почетный караул, пионерские шеренги, приспущенные знамена. На похороны приехал первый секретарь райкома партии Данилов. Тоже произнес речь, назвав покойного еще одной жертвой классовой борьбы за счастье людей, за социализм. Выступал представитель окружкома, пообещал назвать будущий колхоз его именем, именем Степана Сладких… Пообещал и — все. И уехал.