В этот день Вася Музюкин ни на минуту не отходил от Сергея с Федором Лопатиным — беспрестанно толокся вокруг них, махал длинными руками, как ветряная мельница крыльями, и, словно принюхиваясь, водил из стороны в сторону здоровенным носищем.
— Понимаешь, Сергей, — бубнил он без умолку. — Можот, тыщу лет лежит он здесь, а я вот взял и дотронулся до него, пошарил. Ты понимаешь, разве много на земле людей, которые прикасались к тысячелетиям, а? А еще вот что я подумал вчера в эмтээсе: стоит там какой-то слесарь и точит таким огромным напильником железку…
— Постой-постой. При чем здесь эмтээс и железка? — удивился Сергей.
— Как при чем! Вот обои они железки — и напильник и та. А как одна из них дерет другую! От той, бедной, которая в тисках, только опилки летят. Так вот и люди. Может, этот хан или вождь когда-то был таким живоглотом, что вся Сибирь трепетала от него, может, он тысячи людей жизни лишил! А для нас он сейчас кто? Так, тьфу! Никто. Предмет. Что горшок, какой рядом с ним захоронен, что он для нас одинаково. Вот что значит история!.. А знаешь, что еще обидно… А ты ел сегодня?
Ел, Вася, ел. Ты лучше скажи, откуда у вас Катя Гладких взялась?
Как откуда? Наша она, петуховская, — вставил Лопатин.
Она на курсах была, — пояснил Вася и тут же перескочил на другое — А ты знаешь, этот ученый башковитый, видать, все по-непонятному говорит, не по-нашему… А она ни лаборантку училась, на маслозаводе сейчас работает..! А что, влюбился, что ль? Зряшнее дело. Спроси вон у Федора — ходит, как из помоев вынутый. Всех отшивает. Язык у нее, как бритва — резанет и с копылков долой парень… А мы тут, знаешь, дело распочинаем какое: молодежную бригаду по заготовке сена и чтобы концерты ставить. — Вася явно не успевал оформлять свои мысли в слова. Сглотнул слюну, галопом понесся дальше — Надо еще и науке помогать — здесь вот толклись… А концерты! У, какие концерты мы… будем закатывать. Катя у нас репертуаром… Вон она. Ка-атя! — вдруг закричал он. — Иди-ка сюда!..
Она подошла чуточку настороженно.
— Чего тебе? — спросила строго.
— Во! Видал? Уже искры мечет… Я тебе ничего еще не сказал, а ты уже на меня кидаешься… Ты знаешь, Сергей, я сейчас задался такой проблемой: почему человек начинает жизнь с молодости, кончает старостью? А нельзя ли повернуть наоборот? Человек бы к концу жизни больше сделал, чем вначале, когда он еще неопытный. Ты согласен со мной? Я уже развивал свою теорию этому ученому. Выслушал он внимательно и говорит…
— Ты меня за этим звал, чтоб твой бред слушать? — перебила его Катя.
— A-а! Нет. Как у тебя с репертуаром?
— Разве с репертуара начинать надо? Это и все, что ты хотел спросить?
— Да нет… Ты брось свои эти — фырк-фырк… Никто тут за тобой ухаживать больше не собирается…
Щеки у Кати запунцовели — даже сквозь загар краска пробилась.
— Ду-урак… — сказала она укоризненно и пошла.
Вася Музюкин развел руками.
— Вот так всегда она. Разве поговоришь с ней…
— Ты погоди, — остановил его наконец Сергей. Повернулся к Федору Лопатину — Что это за бригада такая?
— Да толком еще сами не знаем. Хотим создать такую молодежную бригаду, чтобы днем сено косить, а по вечерам концерты ставить колхозникам в поле.
— Вообще-то эта идея потрясающая!
— Может быть, и потрясающая, но ведь ни один председатель колхоза не даст в эту бригаду молодежь — не оголит же он свои сенокосы.
— Это мы обмозгуем. Найдем выход…
До конца дня Сергей слушал болтовню Васи Музюкина, слонялся без дела около кургана. (Данилов со Старотиторовым уехали дальше по своим делам.) Было грустно — почему, он и сам не знал. Залезал в склеп и сидел там в уголке, наблюдая за работой археологов. Потом всех рассмешила девчушка с торчащей вверх косичкой. Она выкопала из стенки склепа сороконожку, положила ее на ладонь и подошла к ученому.
— Деда, — дернула она ученого за подол рубашки. — А она живая.
— Кто живая? — повернулся он.
— А вот букашка. Их хоронили вместе — он умер, а она живая…
Ребята, стоявшие здесь, засмеялись. Ученый взял у девочки сороконожку.
— Нет, милая, ее не хоронили, — сказал он. — Она живет здесь, снаружи. Она любит темноту и сырость. — Он повертел на ладони букашку, пояснил ребятам — Ученые зовут ее сколопендрой. У нее сорок восемь ножек. Посчитайте.
Девчата взвизгнули, попятились. Кто-то удивился:
Вот это — да-а! Сорок восемь!