Живы! — отвечала Катя. Под натянувшимся, отсыревшим плащом голос ее раздался звучно.
— Аж в ушах зазвенело… — улыбнулся Сергей. Катя в ответ засмеялась. Где-то рядом, в темноте он чувствовал ее прерывистое дыхание, сквозь мокрую кофту, прикасающуюся к его руке, передавалось тепло ее тела.
Гулким потоком барабанил по плащу дождь.
— Ноги не наруже? — заботливым шепотом спросил Сергей и, не дожидаясь ответа, обнял Катю, решительно пододвинул ее ближе к себе, прикрыв полами плаща ее ноги.
— Ничего, хорошо… — проговорила она еле слышно. И опять Катя казалась Сергею какой-то не такой, как несколько минут назад, и какой он видел ее все эти дни. Она, непривычно покорная, прижалась к Сергею. Оба молчали, настороженные необычной близостью.
Под плащом стало душно.
— Давай посмотрим, что там делается, — прервала она молчание. И опять так же счастливо рассмеялась. — А то здесь задохнуться можно.
Кругом было черно. При свете молнии Сергей рассмотрел бледное Катино лицо. На нем большими провалами темнели глазницы с остро сверкающими белками глаз. Слегка приоткрытые налитые губы придавали лицу томное выражение. Не отдавая себе отчета, он схватил в темноте Катю за плечи, рывком прижал к себе и, не попав в губы, поцеловал Катину щеку, потом нос. Дальше он не понял ничего: над головой раздался сильный треск, послышался какой-то не то всхлип, не то выдох и сильный удар по щеке.
— Да как вы смеете? Вы что, везде…
И снова треск, и снова молния. Сергей увидел злое лицо, понял, что слова эти не галлюцинация. И вдруг понял все, что произошло.
«Пощечина… мне?..»
Он был ошеломлен. Злость, обида перехватили горло. Все клокотало в нем. Он стиснул кулаки. Это длилось, может, секунду, а может, и десяток минут. Только Сергей увидел, что плащ лежит в стороне, а оба они мокнут под проливным дождем. Катя сидела одиноко, мокрая и чужая. Он взял плащ, накинул ей на плечи. «Пусть не считает меня хамом», — а сам взял вожжи.
«Действительно, характер! — думал он немного погодя. — Тоже мне, недотрога!.. А может, у них на самом деле с Федькой Лопатиным что-нибудь такое?..» Но не привыкший никому уступать дорогу, он и сейчас не придал этому значения. Кто может помешать, если он ее любит? Никто не в силах с ним равняться. Поэтому было вдвойне обидно.
Утром он собрался уезжать с учетчиком, завернувшим в бригаду, чтобы обмерить заготовленное сено. Увозил обиду в душе и невидимый, но жгучий след на щеке. Отъезд был неожиданным для всех, кроме Кати.
Дорогой, растравляя себя, мрачно думал: «Все! Больше в Петуховке делать нечего. Принципиально… Думает, что без нее жить нельзя. Нет, дорогая, двадцать лет жил и дальше — как-нибудь уж… Чем Лиза хуже? Ничем. Все они одинаковы. Разница только в том, что одна о себе меньше думает, другая — больше. А Лиза ничем не хуже. Стоит опять подсесть к ней, сказать всего два слова, и снова все пойдет по-прежнему…»
В Петуховке он прожил еще два дня, побывал с председателем сельсовета Нефедовым во всех колхозах, посмотрел, как разворачивается сенокос. Но был равнодушен ко всему — Катя не выходила из головы ни на минуту.
6
Родился и вырос Сергей в Михайловке — большом кержацком селе, давно и прочно пустившем корни на привольных землях, примыкающих к сосновому бору, в тридцати километрах от районного центра.
Четыре года было Сергею, когда отец ушел в партизаны, да так и не вернулся больше. Остались в доме от него две пожелтевшие фотокарточки: одну он принес с действительной — на ней был бравый солдат с лихо закрученными усами и обнаженным клинком в руке; другая — сделана проезжим фотографом, на ней отец и мать в первый год после женитьбы сидели, напряженно прямо, держась за руки. Только по этим фотографиям и по рассказам матери знал отца Сергей да свято хранил отцовскую память — дробовое ружье, принесенное из Тулы. Доброе было ружье, знакомый оружейный мастер сделал. Много находилось на него покупателей, но мать не продала, берегла сыну. А когда Сергей подрос, он с ним проводил все свободное время, бродя по многочисленным старицам Оби и озерам.
В одно из таких скитаний по камышам года четыре назад Сергей повстречал двух незнакомых охотников. Те возвращались с очень скромной добычей — на двоих одна убитая утка. Начитавшийся о диверсантах, Сергей долго шел сторонкой, следил за подозрительно неудачливыми охотниками. Наконец хрустнувший под ногами сучок выдал его. Охотники остановились. Один из них, коренастый, поманил Сергея пальцем. Сергей замер в нерешительности.