— Ты бы, Аркадий, его куда-нибудь в другой район… на руководящую работу… выдвинул, — сделал он ударение на последнем слове.
— Совесть не позволяет, — без улыбки ответил Аркадий Николаевич.
Может, его просто не понимают здесь? Не понимают потому, что он не похож на них — он не «выдвиженец», а образованный и культурный работник, начитанный… А Данилов разве не начитанный, не культурный? Да, но у Данилова совсем другая культура, какая-то такая, которая не бросается в глаза. Данилов умеет разговаривать с каждым. А Переверзев не может. Таков уж, видимо, он есть. Он только с ним, с Сергеем, нашел общий язык, только ему жалуется на то, что Данилов почему-то не любит его…
— Аркадий Николаевич, — заговорил Сергей, — почему: вы так относитесь к Переверзеву?
Как «так»?
— Ну — у, хуже, чем к остальным.
— А ты не понял?
— Нет.
— Ну вот, когда поймешь, спрашивать не будешь.
И опять ехали молча.
Не доезжая до Николаевки, увидели в стороне ходок и рядом верхового.
Не иначе Пестрецов поля объезжает, — заметил шофер. Остановил машину, стал сигналить.
Ветер от них, не услышат, обронил Аркадий Николаевич и вышел из машины, хлопнув дверцей.
Сергей забрался на капот, стал махать фуражкой, засвистел. Наконец, там заметили, повернули к машине. Сергей спрыгнул на землю и направился следом за Даниловым. Тот шагал по полосе, приглядываясь к рослой, в пояс, пшенице. Иногда он останавливался, обрывал колосок, рассматривал его, близко поднося к глазам, вышелушивал на ладонь, пробовал зерно на зуб: Явно любовался, как теплый степной ветерок-шалун пригибал пшеницу, слушал, как шоркаются друг о друга, словно шепчутся, безостые, пожелтевшие колосья.
Плечистый, грузный Пестрецов тяжело выпрыгнул из ходка и не спеша, вразвалку пошел навстречу секретарю райкома.
Сошлись они недалеко от Сергея, молча поздоровались за руку. Оба крепкие, оба по-деловому озабоченные.
Постояли. Данилов спросил:
— Не начинал еще?
— Вчерась за логами, в третьей бригаде попробовал. Рановато еще, Аркадий Николаевич. Чуток повременить надо. — Пестрецов говорил уверенным тоном человека, знающего цену каждому своему слову.
— Как думаешь, по скольку нынче у тебя обойдется?
Пестрецов оборвал колосок, подбросил его на ладони, искоса глянул на секретаря райкома.
— На корню сейчас пудов по сто на круг стоит. Ежели все связать в снопы, все сто и получим. Ну, а ежели комбайном, то, конечно, потеряем. Пудов по десять-пятнадцать не доберем.
У Данилова шевельнулись густые черные брови, по губам скользнула улыбка.
— Ты все-таки комбайны так в пасынках и держишь?
— Да оно, как тебе сказать, Аркадий Николаевич, в пасынках али не в пасынках. Комбайн — штука хорошая, спору нет. Убирает быстро и бесхлопотно. Но с другой стороны — мужик никогда не считается с хлопотами, абы они оправдывались. А что толку — без хлопот да без хлеба? Десять пудов с гектара — это хлебец! Выбрасывать его за одни удобства не резон.
— Людей-то хватит на снопы, Мирон Гаврилович?
— А куда они подевались! Хватит. У меня все уже настрополено. Жатки — в полосу, бабы — следом. Управимся.
— Это поле когда намечаешь косить?
— Денька два-три повременить надо. Я сейчас, Аркадий Николаевич, с зари и до зари в поле пропадаю, как доктор, каждую полосу ощупываю. Ни одного дня прозевать нельзя… Ты уж только не посылай своих уполномоченных, чтобы под ногами не путались. Под горячую руку могут и матюга схватить. Обид потом не оберешься.
— Ладно, ладно. Ты, как Кульгузкин, — больно уж боишься постороннего глаза!
— Да не боюсь я, Аркадий Николаевич! Только проку-то от них никакого нет. Я-то сам все по-хозяйски стараюсь сделать. А ему, этому уполномоченному, что! Ему только бы скорее отрапортовать. А после него хоть трава не расти… Кстати, о траве. Тебе, Аркадий Николаевич, не жаловался этот, как его… заведующий райсобесом?
— Жаловался, — нехотя ответил Данилов и направился к машине.