Мокрошубов Тихон Иванович, — повысил вдруг голос заворг. У него обнаружены два несоответствия партийного документа с данными отчетных карточек ЦК.
Члены бюро сразу насторожились, поднял голову и прислушался Дыбчик.
Первое несоответствие: год рождения в партбилете не соответствует году рождения в данных отчетных карточек ЦК. Здесь стоит тысяча восемьсот восемьдесят пятый, а там значится восемьдесят третий. И второе: год вступления в партию в партбилете тысяча девятьсот двадцать четвертый, а по учету — двадцать первый. И еще. В комиссию поступили сигналы на Мокрошубова, что он помогает своей кулацкой родне, поддерживает с ними постоянную связь. — Заворг сложил дела и сел.
Члены бюро повернулись к сидевшим вдоль стены коммунистам Петуховского сельсовета. Сергей тоже глянул. И первое, что ему бросилось в глаза, это руки. Тринадцать пар рук, как по команде, сложенные на коленях. Заскорузлые, загрубевшие от работы руки исконных хлеборобов. Которые же из них Мокрошубова? Вот в центре сидит председатель Совета Нефедов. Пальцы у него покрыты черным налетом — профессия кузнеца на всю жизнь оставила отпечаток. Вот чьи-то еще — не ладони, а подошва, с детства не знавшая обуви, потрескавшиеся, с въевшейся навечно чернотой. Рядом — тщательно вымытые, но так и неотшорканные, все в ссадинах и старых рубцах.
— Товарищ Мокрошубов, объясните, как это все могло случиться? — спросил Старотиторов.
Руки в ссадинах расцепились. Сергей посмотрел на лицо их хозяина — пожилой мужчина, с насупленными бровями. Глаза под этими бровями — если присмотреться — беспомощные и бесхитростные. Он поднялся и стоял долго молча.
— А я не знаю, — наконец произнес он сипло, — не я же писал все это.
— Как же вы не заметили такого несоответствия? — спросил Корчагин, пристально глядя на Мокрошубова.
— А откуда мне известно, как там написано. У меня-то все правильно. А там мне неизвестно.
Корчагин удовлетворенно кивнул головой. И тут же спросил:
— А насчет кулацкой родни — тут говорил товарищ — как это понимать? Объясните, пожалуйста.
— Родня родней, а я при чем, — так же сипло и неторопливо ответил он.
— Говорят, что вы поддерживаете связь и помогаете кулацкой родне, — уточнил Корчагин. — Кто у вас в родне раскулачен?
Мокрошубов обвел всех за столом тоскливым, замученным взглядом.
— Шурин у меня раскулачен. В Нарыме он.
— Ну, и какую связь вы с ним поддерживаете?
— А никакой.
— Почему же тогда пишут в комиссию?
Мокрошубов не находил место рукам. Наконец спрятал
их за спину. Пожал плечом.
— Не знаю.
Данилов молча слушал, не вмешиваясь. Наступила длительная пауза. Тогда Данилов спросил:
— Может, ты товарищ Нефедов, объяснишь что-нибудь?
Бывший кузнец тяжело поднялся, покраснел от натуги.
— Тут, должно быть, вот что, — заговорил он басом. — Жена его — Тихона жена — ездила года два назад туда. Мать у нее болела, ее мать. Она там с сыном со своим, сосланным, добровольно живет. У него, у сына-то, ребятишек куча. Так вот, может, это.
— Ездила жена? — спросил Переверзев.
Мокрошубов кивнул головой.
И вдруг голос подал Дыбчик.
— А по-моему, товарищи, тут все ясно и так: документы не соответствуют отчетным карточкам ЦК, связь с кулацкой родней он все-таки поддерживает — он сам признает — и, как заявляет товарищ заворг, помогает своей кулацкой родне. Все эго уже наводит на подозрение, что и сам-то товарищ Мокрошубов, если можно так назвать его, тоже не внушает доверия. — Члены бюро слушали его несколько удивленно. А он, играя карандашом, сам прислушивался к своему баритону, любовался им. — Должен сообщить вам, товарищи, что сейчас берется линия на полное изгнание из рядов партии всяких подозрительных лиц, не внушающих доверия. По-моему, так и надо поступать в данном случае. — Он, не меняя позы на стуле, повернул голову в сторону Данилова. — Мне кажется, что Аркадий Николаевич тоже согласится со мной.
Сергей видел, как у Данилова холодно сузились глаза, по щеке под кожей к виску пробежал комочек. Но ответил он спокойно, как всегда:
— Нет, я не согласен с вами. — И обратился к членам бюро — У кого еще будут вопросы?