Михеев, усталый, небритый мужчина за сорок, в порыжевших яловочных сапогах, не оправдывался. Он вяло говорил о том, что запасных частей в МТС мало, поэтому техника больше стоит, чем работает. Нет ремонтной мастерской. Трудно было понять: или он самое малое пять суток подряд не спал» или такой уж от рождения меланхоличный, равнодушный ко всему, даже к своей судьбе.
— Что касается засыпки семян, — несколько оживился он, — то и сейчас считаю, что распоряжение дал правильное.
Он оглянулся на свой стул, медленно опустился на него. И уже сидя сказал:
— Все.
Данилов не вытерпел, спросил:
— Вы давно в отпуске были?
Вопрос прозвучал так необычно, что все повернулись к Данилову. Михеев тоже удивленно поднял брови.
— А никогда еще не был.
Прения длились несколько минут. Два-три выступающих повторили в основном то, что сказал Дыбчик, причем каждый считал своим долгом подчеркнуть, что товарищ Михеев до сих пор не понял и по-прежнему стоит на антигосударственных позициях и что бюро крайкома и президиум крайисполкома не могут с этим мириться.
Поднялся Эйхе.
— Есть такое предложение: за преступную бездеятельность и оппортунистическое благодушие в деле взыскания натуроплаты и за антигосударственные действия, ведущие к срыву хлебосдачи колхозами, директора Караканской МТС Михеева с работы снять, из партии исключить, предать суду. Второе — предупредить всех директоров МТС, что если в ближайшее время не наступит решительного перелома в деле взыскания натуроплаты, крайком и крайисполком вынуждены будут принять по отношению к таким директорам суровые меры… Какие будут суждения?
Данилов был просто ошарашен. Он встал.
— Мне кажется, тут поспешность не нужна. Надо обстоятельней разобраться. Это слишком резкие выводы.
— Что же вы не разбирались, товарищ Данилов? — сухо возразил второй секретарь Сергеев. — По вашему же отделу проходил вопрос…
Потом обсуждали еще вопросы, еще и еще. Уже за полночь Данилов шел домой разбитый. У него кружилась голова, чуть поташнивало.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
1
На оконном стекле — целая заросль. Мороз щедро наделил свои диковинные злаковые гибриды вершковыми колосьями и тучными, как фасолины, зернами. Тут же и папоротники, хвощи и даже пальмы. Такой дендрарий возможен только в сказке да здесь, в Сибири, зимой.
Александр Петрович Сахаров, положив на стол руки, задумчиво смотрит на заиндевевшее окно. В кабинет доносится гул детских голосов, топот ног — такой обычный и такой естественный шум. Без него, без этого привычного гомона, Александр Петрович не представлял свою жизнь. Но задумался сейчас он не об этом. Он думал о новом завуче. Этот сухопарый человек, с острым подбородком и тонкими губами за полторы учебных четверти в школе успел противопоставить себя почти всему коллективу учителей. С первых же уроков невзлюбили его и ребятишки — а они почти не ошибаются в своих симпатиях и антипатиях.
Шум переместился под окна. Александр Петрович подсмотрел на часы — уроки уже закончились, ребята отправляются домой.
Дверь открылась, новый завуч буквально втащил, крепко держа за руку, упирающегося русоголового, бледного мальчишку, пятиклассника Юру Колыгина. В другой руке завуч держал модель самолета с отломанным крылом.
— Вот полюбуйтесь, Александр Петрович, до чего доминдальничали с этими «самородками».
— В чем дело?
— Окно разбил в зале, — ответил завуч, все еще держа за руку мальчишку. Тот, наконец, выкрутил свой рукав из цепкой пятерни, набычил голову.
Он не отрывал взгляда от своего покалеченного детища. Модель стояла на столе кособоко, как раненая птица, безжизненно опустив перебитое крыло. У мальчишки на глазах навёртывались слезы. Александр Петрович молчал, рассматривал недавнего чемпиона состязаний юных авиамоделистов.